– А завтра?

– Завтра мы уже будем в Талестре. Я так вижу.

– А там… что ждет нас там, Виджи?

Вместо ответа она провела пальцами по моему лицу. В глазах ее вдруг запрыгали чертики.

– Согрей меня, Фатик.

Я согрел ее, и это было чудесно.

* * *

К вечеру до границы с Талестрой оставалось примерно двадцать миль. Я подгонял лошадей, я не хотел, чтобы туча нас захватила сегодня, завтра или послезавтра. В этом было нечто трусливое и истеричное, не подходящее варварам Джарси, и особенно – воспитаннику самого Трампа: это когда, интересно, я настолько боялся, что рисковал загнать лошадей? Я остановил караван. Все, баста, приехали. Границу с Талестрой будем пересекать завтра утром – памятуя о том, что там могут бродить шайки, бежавшие с каторги.

Брадмур неподалеку…

Интересно, призвали ли чародеи кверлингов для того, чтобы очистить от швали приграничье? Варвары Джарси обошлись бы им дешевле. С другой стороны, Джарси – гуманисты, а кверлинги – та же самая шваль, только связанная узами человеконенавистнической философии и дисциплины.

Туча слилась с темнеющим горизонтом. Она стала еще ближе. Зарниц не было.

Мы разожгли костры. Маммон Колчек сжевал десять фунтов сухарей, запил бочонком порядком заигравшего на жаре пива, начистил жубы и, плюхнувшись на плоское седалище, мгновенно уснул. Туча не слишком его волновала. Я приготовил ужин для доброй феи и себя, разложил мясо и овощи по тарелкам. Однако не успел отнести – меня позвала Крессинда. Наш общий гном вроде бы слегка оклемался.

Я забрался в фургон, временный филиал сумасшедшего дома. Крессинда осталась снаружи – проявила нечто вроде благородства, мол, встреча старых друзей, то да се. Спеленатый Олник смотрел на меня глазами круглыми, как у совы. Он сидел, откинувшись на подушку, заботливо подставленную Крессиндой.

– Фатик? Я вижу твою оболочку… у тебя с левой стороны протекает… Почти вытекло… Красное…

Мое сердце нехорошо екнуло.

Видит – или бредит? Вот вопрос.

Испарина выступила на его лбу. Гном дышал тяжело, в легких хрипело и клокотало.

– Если протекает, заткнем. Все не вытечет. Как ты, Ол?

Он подался ко мне, но веревки мешали. Мне пришлось поддержать гнома, иначе бы он зарылся носом.

– Я видел, Фатик, ой… Я видел мозгуна и лузгавку, а еще свиньяка – и я больше не хочу их видеть! Они, Фатик, они впереди… они ждут нас! А позади нас идет мертвый ужас!

Туча?

– Но впереди страшнее… Я видел кракенваген, Фатик! Он лязгает, хрипит и визжит: «Куок! Куок! Куок!»

Правду ты говоришь или бредишь, Олник?

– А над Талестрой парит драккор… Они его все-таки вырастили, да-да, вырастили из мяса и костей, как кракенваген! У него внутри железы, большие, набухли огнем, и он уже готов им плеваться! Ой, ой, как же я не хочу все это видеть!

Маги Талестры что-то вырастили… Значит, правда…

– А еще, Фатик, мне виделся другой мир… и там нет эльфов, гномов и всяких зверюшек вроде карликов и хламлингов! Одни человеки! И это страшно… ты пойми, мир ихний – он еще хуже, чем наш. Там почти все люди – гнилые, трухлявые подонки… души у них трухлявые, Фатик… гниют и не понимают, что гниют… о-о-о-й… сколько всего в моей голове…

Речь его становилась все менее связной. Он продолжал плести что-то про другой мир, затем вдруг его взгляд затуманился, он задрожал и выкрикнул:

– Фатик, Фатик! За тобой тени смерти. Посмотри через левое плечо – она там стоит!

Я оглянулся – на самом деле испуганный.

Позади стоял Самантий.

– Фатик, как гном?

Я махнул рукой и вымолвил непечатное.

– Женился – как на льду обломился!

Безумие Олника вновь пробудилось.

Я выскочил из фургона, подобрал тарелки и отправился к Виджи.

В туче играли золотисто-красные зарницы.

Варвар, бесконечно терпеть – вредно.

12

На заднице у орла все выпали перья.

Печальная осень настала…

– Ик! Ик!

Это было утро. Раннее, когда только начинают пробовать голоса первые пташки. К несчастью, одна злая пташка не спала всю ночь. И всю ночь из ее клюва исторгались стихи, да такие, от которых мои уши норовили скукожиться. Они перемежались икотой, бессвязными выкриками и – о да – снова пословицами!

Мерзко? Да не то слово. Я десять раз проклял неуемного засранца. Крессинда, однако, была само ангельское терпение: она ворковала, щебетала и кудахтала, как наседка. Хм. Ну, женская душа – потемки. Любовь у нее, опять же, чувства. Женщины умеют терпеть до последнего, когда у них чувства. Зато когда последнее заканчивается и плотину эмоций прорывает…

В хижине рыбака

Громко рыдают:

Протухла селедка…

Яханный фонарь, в каких глубинах гномьего мозга рождались эти трехстишия?

Ночь мы, конечно, не спали. Выкрики гнома, близость границы, да еще эта странная туча действовали на нервы всем, даже Маммону Колчеку. Он трижды вставал помочиться, а мочится тролль, как носорог – по несколько минут, бурча под нос какие-то свои, тролльи выражения. Всякий раз я боялся, что наш бивак затопит. Виджи лежала, как мышка. Я уныло смотрел на звезды и несколько раз поднимался, чтобы кинуть взгляд на юго-восток. Туча приближалась до странности медленно, я бы сказал – как неспешно бредущий пешеход. Багровые зарницы, однако, вспыхивали все ярче. У меня было ощущение, что туча, как бы сказать, набирает силу, оживает.

В пять утра, едва явилось новое солнце, я поднял бивак, и мы тронулись. На козлах грузового фургона я восседал в гордом одиночестве. Виджи была внутри, дремала на мешках меж кустов вангрии и бочонков с ягодами моджи, все прочие были в заднем фургоне, в приятнейшем обществе говорливого гнома.

Оплывшие горы впереди являлись пограничными и со стороны Одирума носили имя царя Оргиана (нынче он пребывал в статусе августейшего скелета в королевской усыпальнице Одирума). Со стороны Талестры горы именовались «Мудрые». Местные обеих стран называли их Бычьи Зубы, или просто Бычьи. Народ всегда зрит в корень и чихал на любую пафосную дребедень. Горы и правда напоминали бычьи зубы – такие же тупые, налезающие друг на друга, полустертые временем. Не раз, не два, не три я шастал через них с делами отнюдь не законными.

– Пьем да посуду бьем! А кому не мило – тому в рыло!

Олник, видимо, вспомнил свои ранние годы.

Под горами лежал торговый город под названием Авандон – таможенные врата в Талестру на этом участке Бычьих. Позади него начиналась официальная торговая дорога и два контрабандных пути. Нормальные люди, как и повсюду в мире, пользовались обходными путями.

В платье из лунного света,

Девственность нежно храня,

Она танцевала, как фея,

И слушала трель… ик!.. соловья!

О боги, о Великая Торба, он, кажется, вознамерился сочинить поэму!

Что он там говорил о тени смерти за моей спиной? Уж не тучу ли имел в виду?

Я привстал, глянул через плечо. Туча распространилась по всему южному горизонту; ее плоть рассекла багряная молчаливая ухмылка, стремительная, страшная; рассекла и пропала.

Я опасался бы в десять раз меньше, если бы в туче шумело и грохотало.

Маммон Колчек поравнялся со мной и, щелкнув жубами, сказал наставительно:

– Если туча прибудет раньше нас, то мы можем намокнуть, потому что в туче дождь, а когда идет дождь, то делается мокро.

Я кивнул:

– А если мы прибудем раньше, то не намокнем, потому что мокро не будет.

Маммон Колчек сказал «Бур-р-р!», как мне представилось, с удовлетворением. Надо почаще говорить на понятном ему языке.

Ох уж эти мне кулачные бойцы!

– А еще, если будет сильное солнце, то оно высушит тучу, потому что солнце жарко сушит, а туча мокрая, но вода слабее, чем солнце! Бур-р-р!

– Ты мог бы стать прекрасным городским головой, – сказал я. – Ты умен, логичен и умеешь складывать слова так, что всякий дурак поймет тебя верно. Я даже больше скажу – из тебя определенно получится великолепный филантроп, не менее прекрасный солипсист, и, без сомнения, выдающийся абсцесс!

Он не стал возражать, выковыривая из жубов остатки сухаря. Любил сложные слова, хотя и не понимал их смысла. Тем не менее я ощутил, что профитролль – эта вот каменная, абсолютно флегматичная громада, нервничает. Дурные предчувствия, навеянные тучей и выкриками гнома, стало быть, преследовали не только меня.

В платье из лучиков солнца

Она танцевала в полях,

Где травы так яростно пахнут,

Что враз защекочет в ноздрях!

Воск! Мне срочно нужен воск, чтобы залить уши!

Я опять привстал, опять посмотрел. Маммон Колчек оглянулся тоже.

Сквозь темную пелену отчетливо проступал багрянец, словно внутри тучи кипел огонь. Новая молния хлестнула наискосок, нарисовав на туче кровавый жадный рот. Мне стало по-настоящему страшно. Верх тучи начинал загибаться в нашу сторону – уже вот-вот, десять-двадцать часов, и она раскинется над нашими головами, и, кто знает, может, просто поглотит нас… без следа, этим самым ртом.

– Бур-р-р! – сказал Колчек и, поотстав, пристроился у обочины репетировать мокрый дождь.

Видимо, нервы заставляли почки тролля работать раза в три быстрее обычного.

Слова гнома о тени смерти начинали тревожить все больше. Я переживал не за себя. Если со мной приключится нечто худое – я не смогу выручить Виджи.

– Спереди любил бы, а сзади – убил бы!

О Небеса… Про что это гном? Про определенные виды секса?

В утренних сумерках далеко впереди обозначилась похожая на гриб постройка репазиторияхламлингов. Их деревушка лежала и, хм, слегка попахивала летней порой, на окраине Авандона, точнехонько напротив прибрежных пакгаузов, куда торговый люд складировал груз. Квартал пакгаузов был удивительно пуст и тих.

Ну, хотя бы на таможне не возникнет проблем. Местного призрака прошлого я знал с хорошей стороны. Лейтенант Мраузек, начальник таможенной службы, готов пропустить любой товар по любомупути, только плати деньги.

А деньги у меня были.

В платье из листьев осенних

Она танцевала в лесу,

И дятел стучал благозвучно,

Приветствуя девы красу!

Не выдержали нервы у Крессинды:

– Олник, эркешш махандарр, помолчи хоть минутку!

Олник замолчал. Видимо, сочинял новую строфу.

Тут же повеял легкий ветерок… Рассветная птичка подала робкий голос… Пастельные краски рассвета смешались с первыми золотыми лучиками солнца. Короче, про бриллианты росы я уже вам как-то говорил, а теперь – вот, получите пастель рассвета и золото солнца на одной тарелке, и забудьте про всю романтическую хренотень до конца книги.

Небо за моей спиной было багряно-черным.

Я поймал себя на том, что подхлестываю лошадей, что мне неуютно, что мне не хочется, чтобы туча нас догнала. Плевать, что впереди, я не хочу, чтобы нас настигло то, что движется сзади!

И, пожалуйста, пожалуйста, святые небеса, избавьте меня от песен сбрендившего гнома!

Виджи неслышно откинула полог, так же неслышно скользнула на место рядом, прижалась плотно, оплела рукой мою талию. Когда нет лишних глаз, она… совершенно другой… эльф. Наши губы соприкоснулись, и я выпал из реальности на несколько минут.

Вкусно… сладко… очень сладко… И твой язык похож на клубнику. Как же по-женски чутко ты слышишь мое состояние, как же по-женски умело ты снимаешь все страхи… Как же мне хорошо, что я нашел тебя, что я рядом с тобой, что ты рядом…

В платье из барсовой шкуры

Она танцевала в горах,

Пока не гакнулась в пропасть,

Увы ей, несчастной, и ах!

Кисло, горько… Омерзительно! Яханный фонарь, кто запихнул мне в голову два лимона?

Добавлю, что подлец горланил жуткую песню хриплым басом пьяного матроса. Заткнуть бы ему рот – так ведь нельзя, начинает задыхаться.

Несколько минут мы провели в благословенной тишине.

– Поедем напрямую через город, – сказал я Виджи. – Чтобы заехать на контрабандный путь бесплатно – нужно заложить немалый крюк, ну а через город будет гораздо быстрее, нам ведь нужно попасть в Талестру уже сегодня. Я недорого куплю нам проезд.

Со стороны репазитория вдруг послышалось низкое хоровое пение. Голоса грянули заунывно-тягучее:

– Йо хэй хэй йо-о-о! Йо! Йо! Йо!

Чем-то этот вой напоминал рабочую песню гномов-шахтеров, что горланил Олник в «Полнолунии», только гномская песня была намного живее.

– Фатик? – Виджи показала на множество смутных, затянутых утренним туманом фигур у подножия репазитория. Вздрогнула, прижалась ко мне. Кажется, вспомнила наше приключение с отшельниками в Долине Харашты.

Я беспечно махнул рукой, закончив движение на плече Виджи:

– Все в порядке, лисьи ушки.

– Уверен?

– Да. Это хламлинги. Слыхала ли ты про такое племя?

– Ты… кажется, однажды упоминал про них, Фатик.

– Ага. Ушастые карлики с очень волосатыми ногами; они их стесняются и носят поэтому очень большие, громоздкие деревянные ботинки из цельного куска дерева. Одни ученые говорят, что хламлинги – родичи гномов, другие относят их род к коричневым гоблинам, третьи и вовсе считают, что прародители их – обыкновенные суслики. Обитают только на юге, на севере для них слишком холодно. Мирные и крайне малочисленные земледельцы-вегетарианцы, которые выращивают репу и зерна амаранта. Мирные, если только не трогать их святыню. Но мы же ее трогать не будем. Вот если тронуть – они озвереют и порвут нас на кусочки… Вот так…

– М-м-м… Фатик, перестань, что ты делаешь…

– Моя святыня рядом, ты же не станешь звереть, если я…

– Фатик!