В сумерках, после долгого блуждания по лесу, они нашли наконец Вязникова и Генрикаса. Те лежали среди кустов в нескольких шагах друг от друга, и даже их пустые автоматы никто не подобрал в общей суматохе.

— Все-таки солдатская смерть, — сказал Валигура. — Только вчера мы сами об этом мечтали. А теперь вот еще чего-то хочется. Жизни… Или хоть боя настоящего!

Он вздохнул, отвернулся, слез в яму от вывернутой с корнями сосны и стал возиться со своим заветным обломком спичечной коробки, разводя огонь.

Первые испеченные Валигурой картофелины были полусырые, но, не в силах удержаться, они со Степаном выхватывали их из огня и ели, обжигая губы и рот обугленной кожурой. Потом картошка стала мягкой, рассыпчатой, и они ели и ели ее, чувствуя приближение блаженного, давно забытого ощущения сытости.

Костер, потрескивая, горел, и в темноте отсветы его пробегали по стволам ближайших деревьев.

— Помоги-ка мне, — сказал Степан.

Вдвоем они бережно повернули Вязникова на спину. Комочком чистого мха Степан вытер ему лицо, подложил под голову подушку из мха. Потом то же самое сделали с Генрикасом. Укладывая руки вдоль его тела, они наткнулись на карман, набитый картошкой.

Осторожно, по одной, Валигура вынул картофелины, собрал их в кучку, положил на угли. Потом вернулся и присел на корточки, всматриваясь в лица мертвых товарищей.

— Ребята, — сказал он вдруг, — вы не сердитесь, ребята. Были б вы живы, я бы вам свою картошку отдал, честное слово… — Он помолчал и окликнул Степана: — Степа, ты слышишь? Я их любил обоих. Самые мои дорогие товарищи эти двое… Они и ты… Хоть бы один раз они поели досыта, а?

— Да, — сказал Степан. Ему не казалось странным то, что говорил Валигура. — И у этого костра погрелись бы…

— Да, и погрелись бы… — Валигура тяжело вздохнул и встал. — И вы не сердитесь, ребята, что мы вас не похороним. Этого мы не можем. Зато автоматы ваши не бросим, возьмем. Это мы вам обещаем. Верно, Степа?

— Ты все сказал? — серьезно спросил Степан. — Нам ведь идти надо.

— Не знаю, — грустно сказал Валигура. — Хотелось бы им еще что-нибудь хорошее сказать на прощание.

— Ты все хорошее сказал. Собирайся.

— Да нет, я знаю, неважно у меня получилось.

— Очень хорошо, говорю тебе.

— Правда?.. Я ведь от души. Над нами, пожалуй, и такой речи не скажут, кто знает…

Они набили себе в карманы и напихали за пазуху горячую картошку. Затаптывая костер, видели, как последние теплые блики огня гасли на лицах тех, кого они оставляли здесь в темноте.

Потом вскинули на плечи по два автомата и, не оглядываясь, пошли дальше.

Прячась днем и делая переходы ночью, они все время шли на северо-восток, как в первый день их вел Генрикас.

На четвертые сутки под утро они заснули среди заброшенных надгробных памятников деревенского кладбища, а проснувшись, услышали пение петухов, веселый лай собаки. В воздухе чувствовался пьянящий запах только что испеченного горячего ржаного хлеба.

Они пробрались до обваленной кладбищенской ограды и увидели под откосом крестьянский двор. Чуть дальше, за деревьями, виднелись дома какого-то поселка.

Сверху было видно все, что происходило во дворе.

Маленькая старушка, подслеповато осматриваясь, вышла, держа обеими руками миску, и стала кормить опрометью сбежавшихся к ней кур. Потом подошел теленок, и она ласково с ним поговорила, пока он делал вид, что хочет ее забодать.

Из дома вышли с ломтями дымящегося хлеба две маленькие девочки и мальчик немного постарше. Они что-то начертили на земле и начали скакать на одной ножке. Потом мальчик достал деревянную саблю и стал рубить крапиву и репейник. Запутавшись в колючках, он несколько раз ударил саблей по толстому стеблю, не перерубил, ударил еще и, вполголоса ругаясь сквозь стиснутые зубы: «У, ты, пруссак чертов, еще хочешь? Еще?» — с ожесточением стал рубить дальше.

Тогда Степан с Валигурой, цепляясь за кусты, спустились под откос и постучали в дом. Они не сговаривались, не советовались, просто оба почувствовали, что в этот дом можно зайти.

Маленькая собачонка залаяла и бросилась к ним, но Степан поймал ее, взял на руки и погладил. Так они и вошли в дом: с двумя автоматами каждый, с собачонкой на руках.

— Иезус Мария! Кто вас сюда прислал, голубчики? — воскликнула по-литовски старушка.

— Никто не присылал, — сказал Степан и вежливо поздоровался, тоже по-литовски, — он давно научился понимать и прилично объясняться на этом языке. — Мы прохожие. Если можно, дайте нам поесть, и мы пойдем дальше.

— Ай-ай-ай… — сокрушенно покачала головой старушка, взяла у Степана из рук собачонку и, пустив ее на пол, подошла к окну. Высунувшись, она сердито крикнула детям: «Теперь играйте во дворе и не смейте бегать в дом, я займусь уборкой!»

— Мы и так играем! — ответил со двора мальчик.

Старушка заперла дверь на задвижку, принесла кувшин молока и, вылив его в миску, выложила туда же из горшка кашу. Потом, убрав со стола початый каравай теплого хлеба, достала с полки черствую краюху, нарезала ее ломтями и, подперев щеку сухоньким кулачком, стала смотреть, как они едят.

— Свежего хлеба вам сейчас нельзя, господа прохожие, — немного погодя объяснила она. — Никак нельзя. Вы от него сразу вспухнете, помереть даже можете. — И, долгим взглядом посмотрев на них, вдруг сказала — Пожалуй, не такие уж вы старички, а?

— Мы среднего возраста, — неуклюже составив литовскую фразу, ответил Степан.

— Среднего не среднего, — возразила старушка, — но не такие уж и старые. Да дело это не мое. Уж как сами хотите…

К этому времени они поели все, что было на столе, и подобрали крошки.

— Нет, — сказала старушонка, — больше я вам не дам. С непривычки кишка за кишку может зацепиться, и тогда вы пропали. Попозже обедом покормлю, а вечером поужинаем.

— Спасибо, нам дальше идти надо, — сказал Степан.

— Одежонка у вас неподходящая днем ходить. С вашей одежкой, как стемнеет, не так конфузно будет идти.

— Ох, бабушка, — усмехнулся Степан. — Видать, все вы на свете понимаете!

Бабка не улыбнулась, только озабоченно посмотрела на них выцветшими подслеповатыми глазами.

Когда по гнущейся приставной лесенке они поднялись на чердак, она залезла следом и заперла люк на маленький замочек, державшийся на двух загнутых гвоздиках.

— Это чтобы ребята не залезли, — шепнула она на прощание.

…Всю следующую ночь они шли в темноте то по узким межам, среди полей, то по извилистым лесным дорожкам. Они слегка опьянели от прилива сил и сытости. Никогда им не удавалось за одну ночь пройти так много. На рассвете, когда в кустах зашевелились и зачирикали птицы, они услышали, как где-то вдалеке ударил выстрел, потом другой, раскатилась пулеметная очередь и пошла оживленная перестрелка.

Валигура трясущейся рукой вцепился в ладонь Степана, они стояли замерев, с открытыми от волнения ртами, и слушали бой.

Казалось бы, стреляют такие же автоматы и пулеметы, которых они досыта наслушались в лагере. Но до чего не похожи безответные выстрелы палачей, после которых слышно только мягкое падение тела, на эту ожесточенную стрельбу, что сейчас, перекатываясь, доносится издали! Очередь за очередь, граната за гранату. В этом грохоте открытого боя — точно голос самой жизни с ее беспощадной борьбой и негаснущей надеждой!

Не сговариваясь, Степан и Валигура напрямик пошли на звук стрельбы, продираясь сквозь заросли, бросаясь бежать бегом на открытых местах.

Выбравшись из лесу, они оказались на высоком обрывистом берегу реки, около обвалившихся стен старого замка.

Мина, перелетев с противоположного низменного берега через реку, разорвалась около старинной каменной арки, подняв облачко песчаной пыли.

Несколько человек в полувоенной-полукрестьянской одежде, вскарабкавшись по откосу, быстро прошли под аркой на мощеную площадку двора и стали устанавливать пулемет.

Валигура со Степаном, крича и размахивая руками, побежали им наперерез и почти столкнулись с ними на замковом дворе.

Им сразу скомандовали «руки вверх!». Степану это даже понравилось, — значит, есть порядок. У них отняли автоматы, и командир пулеметчиков спросил, кто они и чего здесь ищут.

— Бежали из лагеря. А ищем таких, как вы, — коротко сообщил Степан.

— А какие мы, по-твоему?

— Такие, что с фашистами дерутся.

— Ладно, идите вон туда, там хорошая ниша, и сидите ждите, пока комиссар придет. Не высовывайтесь, тут скоро бой будет.

— Нам боя и надо! — возмущенно крикнул Валигура. — Отдавай нам автоматы, мы драться желаем. Мы есть жолнежи! Солдаты!

— Сидите, не до вас сейчас! — крикнул им сердито пулеметчик.

Огневой бой разгорался. Со стороны моста подходили все новые группы бойцов. Из того каменного закутка, куда командир пулеметчиков усадил Степана и Валигуру, им почти ничего не было видно, кроме пулеметного расчета, приготовившегося открыть огонь.

Скоро они услышали, как по деревянному настилу моста протарахтели мчавшиеся вскачь повозки. Немного погодя и пулеметчики у бойницы открыли огонь, и только они двое сидели без всякого дела и ругались напропалую, так что даже не заметили, как к ним сбоку подошел какой-то усатый человек с двумя ординарцами, — сразу видно, что командир, хотя окружающие и называли его комиссаром.

— Чего лаетесь? — спросил он не то насмешливо, не то строго, трудно было разобрать.

Оба встали, злые как черти.

— Посадил какой-то дурак, вот и сидим, — сказал Степан.

— Откуда вы взялись?

— С курорта, разве не видно? — глядя в сторону, ехидно сказал Валигура.

— Спрашивали уже! Может, у вас анкетка есть, давайте заполним, чем повторять. Как раз обстановка подходящая.

— Откуда вы взяли автоматы? — невозмутимо продолжал усатый командир.

— Два сами отняли. Два сняли с погибших товарищей.

— Так. Значит, из лагеря. Ладно. А до лагеря вы кем были?

— Солдаты, солдаты, солдаты! Сто раз говорили, что солдаты, так ведь не слушают! — вспылил Валигура.

— Какие солдаты?

— Армии Польской, — сказал Валигура.

— Красной Армии, запаса первой очереди. Пом-комвзвода. Пулеметчик.

— Ну ладно, — сказал командир, собираясь уходить. — Пока отправим вас в тыл, а там видно будет. Сейчас я за вами пришлю человека. Думаю, что вы правду говорите, ребята.

— Тьфу ты, бывают же бюрократы! — сказал ему вслед Степан и, скрестив на груди руки, прислонился к стене.

Начальник быстро обернулся:

— Болтаешь не по-солдатски.

— Какой я вам солдат! Вы нас, как пленных, посадили.

В это время посреди мощеного двора взорвалась мина, брызнув во все стороны каменными осколками.

От распиравшей его злобы Степан даже не обернулся. Командир, чертыхаясь, схватился за висящий на груди бинокль и быстро подбежал к обвалившейся бойнице.

Пулеметчик лежал ничком, не поднимая головы, а второй номер, скрестив ноги, сидел рядом и растерянно вытирал кровь, которая текла по лицу из множества ранок и царапин от мелких камешков.

Усатый командир подождал, пока к пулемету прибежал новый расчет, и указал цель. И хотя Степан ненавидел этого человека, сейчас ему понравилось, как тот себя ведет под огнем: степенно сосредоточенно.

Усатый долго глядел в бинокль. Потом озабоченно почмокал и сказал своему ординарцу:

— Ни черта не горит, просто безобразие!

— Горит все-таки немножко. Разгорится! — неуверенно заметил ординарец.

— Если не потухнет, так разгорится. Сапожники, а не саперы, простого дела не умеют сделать.

Еще несколько мин разорвалось среди арок во дворе старого замка. Усатый показал пулеметчикам новую позицию и куда-то ушел.

Звук боя менялся с каждой минутой; с того берега огонь все усиливался, а с горы, из развалин, отвечали все реже.

Степан долго внимательно вслушивался, потом сказал Валигуре:

— Тут дело такое, по-моему: у нас ведет огонь одно прикрытие, а все остальные ушли давным-давно. Досидимся мы тут, дождемся, пока фашисты на гору влезут.

— Я тоже насчет этого думал. Пойдем, хоть своими глазами увидим, что делается.

Они вылезли из ниши, прошли через двор и, поднявшись по каменным ступеням, очутились в маленьком дворике. Здесь около старинной амбразуры лежал перевернутый пулемет и в стороне от него в спокойной позе, лицом вверх, — пулеметчик. Веки его были приоткрыты, и казалось, что он смотрит на белые облака, как будто все происходящее вокруг перестало его интересовать.

Они поставили пулемет на катки, Степан лег и попробовал рукоятку. Пулемет был старый, родной, русский «максим». Механизм работал, только в коробке оставалось меньше половины ленты.

Степан немножко ослабил один болт, взялся за ручки и попробовал, как поворачивается в его руках тело пулемета.

Внизу, под обрывом, дымился, вяло разгораясь, мост. С того берега шла сильная стрельба, но никакой определенной цели не было видно. Из крепости редко стреляли из винтовок.

Потом из клубов дыма, застилавших середину моста, вырвались и бегом бросились вперед, стреляя на ходу из автоматов, несколько солдат в глубоких немецких шлемах. Следом за ними другие с того берега побежали к мосту.

Быстрым, но плавным движением Степан повернул пулемет, навел, поправляя на дальность, взяв на глаз повыше, и в это мгновение услышал у себя за спиной шаги бегущего во весь дух человека и услышал голос усатого командира, зло кричавшего: «Пусти, отойди!..» Не обращая на него внимания, Степан ударил из пулемета по мосту, увидев, как взлетели щепки прямо под ногами у первых, вырвавшихся вперед солдат, мягко нажал на ручки, чуть приподнимая прицел, и расчетливо отпустил спуск в ту секунду, когда увидел, что мост до самой полосы дыма чист — там не осталось ни одного бегущего солдата. Стрелять наугад, в дым, было бессмысленно, и он перевел прицел и ударил по тем, кто подбегал к мосту. Больше никто не совался на мост, только стрельба с того берега усилилась.

— За Варшаву вам, собачья кровь! — заорал Валигура. — Да не за всю, а за один только переулок!

— Лежите тут и не двигайтесь! — быстро проговорил за спиной у Степана голос командира. — Сейчас будут патроны!

Валигура дотронулся до плеча Степана и, вытащив из коробки, показал ему конец ленты. Степан молча кивнул, не спуская глаз с того берега.

Усатый скоро вернулся с коробкой, поставил ее около Валигуры и остался стоять за его спиной, тяжело дыша после бега.

Валигура проворно подал ленту, и снова Степан экономными очередями опрокинул и отогнал обратно, в гущу дыма, пытавшихся прорваться по мосту солдат.

— Видали, как у нас? — сказал Валигура, который все еще злился на усатого.

— Что да, то да! — согласился командир.

Пламя на мосту вдруг взметнулось кверху, что-то рухнуло, и дождь искр посыпался в воду.

— Наконец-то! — сказал командир.

Подбежал ординарец и облегченно воскликнул:

— Вот вы где, товарищ комиссар! Мы вас потеряли совсем!

— Передай приказание: прикрытию отходить!..

Разгорелось наконец-то!

— Он тут, у них, видать, важная шишка, — шепнул Валигура.

— Берите пулемет, пошли! — скомандовал комиссар.

Они прокатили пулемет по двору, снесли по каменной лестнице вниз и вышли к задним воротам, где стояли две верховые лошади. Там сняли пулемет со станка, навьючили его на лошадь, а на другую усадили двух легко раненных партизан. У ворот собралось уже человек двадцать бойцов. Трое с ручным пулеметом остались на месте, остальные вышли из ворот и напрямик через редкую березовую рощицу двинулись к лесу.

— Есть и у нас пулеметчики, а такой работы, как у этого бородатого дядьки, я не видел, честное слово, — по-литовски сказал усатый командир своему ординарцу.

— Всем ребятам тоже очень понравилось, — ответил ординарец. — Прямо на редкость!

Степану было неловко, что говорят о нем, а он идет следом и вроде как подслушивает.

— Автоматы бы нам лучше отдали! — нарочно по-литовски сказал он.

— Ух ты! Смотри-ка! — удивленно обернулся комиссар. — Так ты и по-литовски умеешь? Откуда это?

— Я и по-русски, и по-литовски, и по-испански — по-всякому прошу, чтоб нам оружие вернули.

— Вам автоматов сейчас не надо. Вот ваш пулемет.

— Наш?.. Ну, тогда ладно.

— Как ты в плен попал?

— Да никак. Был на гражданской работе, ходили по болотам, вышли на дорогу, — оказывается, война. А мы ничего и не знали. Нас загребли… На работу в Германию отказывался. После третьего отказа меня, конечно, в штрафной. Вот и все.

— Понятно, — кивнул внимательно слушавший комиссар. — А откуда по-литовски знаешь?

— В лагере литовцы были, товарищи, ну и… жена у меня литовка тоже.

— А фамилия твоя как?

— Журавлев.

Комиссар круто, на ходу повернулся к нему и, ухватив за рукав, пониже плеча, повернул лицом к себе. Минуту он пристально вглядывался в него, потом разжал руку и спокойно сказал:

— Нет, не может быть…

— Однако все-таки бывает: Журавлев.

— Да нет, не о том я… Ты продолжай. Жена, значит, у тебя литовка была?

— Чего это «была»? Я и сейчас женатый. Жена дома, в городе осталась. Ланкай город…

— Постой ты! Постой! — нетерпеливо оборвал его комиссар. — Ты меня совсем запутал. Ну, ты Журавлев, ну, из Ланкая. Это все бывает. А теперь только имя скажи, и больше ничего…

— Степан.

— А в каком лагере ты был до этого штрафного?

— Около Мельме.

— Ладно, все!.. Теперь ты на меня гляди. В Ланкае, когда-то, сто лет назад, еще до войны, ты не знал ли некоего товарища Матаса?

— Ну как же… Хотя верно, что сто лет назад это было… А что глядеть?.. — Степан посмотрел, пожал плечами, опять вгляделся в худое, незнакомое лицо комиссара и вдруг увидел одни только глаза, маленькие, радостно блестящие от какого-то нетерпеливого ожидания. — Да не может этого быть! — растерянно повторял Степан. — Ну, как же это может быть?..

— Вот и я говорю, что не может! — волнуясь, вторил ему комиссар. — Узнал? Ну тебя совсем, дай хоть обнять тебя! Ты же ничего не знаешь! Мы с тобой и в Мельминском лагере вместе были, один раз рядом лежали в темноте. Я-то знал, что это ты. А ты даже и не знал, кому ремешок передаешь. Помнишь, ремешок?

Комиссар остановился и, широко расставив руки, схватил и крепко потряс Степана за плечи, обнял его, оттолкнул от себя, чтоб обнять с размаху, покрепче, и вдруг быстро отвернулся, прислушиваясь к вспыхнувшей позади стрельбе.

— Бегом, вперед! — крикнул он, и все побежали, не останавливаясь, пока не пересекли широкую поляну.

— Стой! — скомандовал Матас. — Обнахалились, в лес лезут, как к себе домой. Пускай сунутся на поляну. Ручные пулеметы на фланги, станковый ко мне, сюда. Огонь открывать по команде, а то голову оторву!

Валигура со Степаном быстро собрали пулемет и, выбрав удобное место, залегли в глубокой выемке у корней старого дуба.

Немного погодя подошел Матас, отправлявший куда-то связных, и, крякнув, улегся в трех шагах от Степана.

— Слушай-ка, Степан, — сказал он тихо. — Ты ведь совсем не знаешь ничего. Твоя Аляна у нас. Удивляешься? Да, к нам ушла. Сейчас-то ее нет. С задания пока не вернулась. Я тебе потом все подробно расскажу.

— Так ее… сейчас нет? — хмурясь и глядя в прорезь прицела, хрипло спросил Степан.

— Сейчас нет. Но это ничего! У нас и не такое бывало… Осторожно, это наше охранение отходит, не торопись.

— Я вижу, — сказал Степан.

— Ну вот, а сейчас жди, фашисты вылезут — подпускай поближе…

Трое бойцов охранения с ручным пулеметом перебежали по краю поляну и скрылись в кустах.

Поляна лежала теперь перед их глазами — безлюдная, вся зеленая, с нежными крапинками просвечивающих на солнце колокольчиков.

Истекала, быть может, последняя минута перед боем.

— Слушай-ка, — вдруг быстро проговорил Матас. — Да ты знаешь ли, что у тебя сын родился?

— Сын?.. И что он? Говори… — чужим голосом, боясь, смертельно боясь ответа, прошептал Степан.

— Растет! Живет! — поспешно ответил Матас. — Называется Степан. Степан Степаныч!.. Внимание, вот они! Вот, вот!..

— Вижу, — шепнул Степан и плавно повел послушное тело пулемета.