Они шли через лес всю ночь — Генрикас, Вязников, Степан и Валигура.

Чувствовалось приближение рассвета, деревья на их пути стали редеть, впереди не столько видны были, сколько угадывались открытые, уходящие вдаль поля.

Все остановились, тяжело дыша.

— Светает, — сказал Генрикас. — Просто не знаю, рискнуть ли нам идти дальше? — И сел на землю.

Степан тоже сел.

— А леса еще будут?

— Должны быть… — в раздумье сказал Генрикас. — Обязательно даже будут. Дойдем ли только до света?

Валигура повалился на спину, раскинув руки, и один только Вязников стоял, прислонясь к стволу дерева, опершись локтем о толстый сук.

— Решайте, ребята, — тяжело переводя дух, сказал он. — Если я сяду, пожалуй, не встану. Скорей решайте.

— Нельзя нам останавливаться, — сказал Степан.

— Ну, правильно, — сейчас же подтвердил Валигура.

— Тогда пошли, — нетерпеливо сказал Вязников. — Ну?..

Никто не шевельнулся. Генрикас невнятно пробормотал не то «сейчас», не то «погоди».

И тут Вязников, цепляясь за ветки, начал медленно валиться и, разжав руку, мягко упал на бок.

— Ну вот… — не то с досадой, не то с облегчением проговорил он. — Со мной, кажется, всё. Вы сами идите, ребята.

— Не очень-то командуй! — грубо оборвал его Степан. — Давайте, братцы, пошли!.. — И с удивлением почувствовал, что, кажется, сам не может подняться. — Пошли! — чтоб отрезать себе путь к отступлению, громко и повелительно повторил он. — Пошли!

Валигура, успевший задремать, зашевелился, слегка застонал от ломоты во всем теле и, опираясь на автомат, поднялся на ноги.

Теперь и Степану никак уже невозможно было оставаться на земле. Стиснув зубы, он встал, нагнулся над Вязниковым, просунул руку ему под мышку.

Валигура взялся с другой стороны, и вдвоем, рывком, они поставили Вязникова на ноги. Он немножко пошатался, точно земля под ним ходила, но все-таки устоял.

Степан молча поднял с земли и надел на левое плечо автомат Вязникова. Генрикас двинулся первым, показывая дорогу.

Вязников плелся за Степаном с опущенной головой. Время от времени он начинал клянчить, чтобы ему отдали автомат.

— Отдай, слышь, отдай… — повторял он, с усилием догоняя Степана и тыча его пальцем в спину.

— Когда надо будет, отдам, отстань…

— Отдай сейчас, а то смотри, сяду здесь и с места не сойду.

— Не сядешь!

— Ну, тогда отдай…

И они молча шли некоторое время, пока все не начиналось сначала.

Лес остался далеко позади. Они медленно шагали друг за другом, след в след. Они потеряли ощущение времени. Им казалось, что все происшедшее в лагере — бунт, схватка, машина, проломившая ворота, преследователи-эсэсовцы, которых они загоняли обратно в лагерь, расстреливая из леса при свете пылающего подожженного грузовика, — все это было когда-то, в далеком прошлом… а с тех пор они все только идут и идут…

Вязников больше не просил отдать ему автомат. Он забыл обо всем, кроме того, что ему нужно идти.

Если бы он шел один, он давно бы свалился. Бороться за себя у него уже не было сил, а теперь он шел только ради товарищей, чтоб их не задержать.

Валигуре помогало какое-то почти суеверное убеждение, что ему нужно держаться поближе к Степану, все делать, как Степан, и тогда все будет в порядке.

Степан шел опустив голову, глядя себе под ноги, чтоб не оступиться. Плечи ныли под тяжестью двух автоматов. Какая-то тревожная мысль мучила его уже некоторое время. Мало-помалу он сообразил, что ясно видит ноги идущего перед ним Генрикаса. Он встревоженно огляделся.

Все вокруг было освещено серым, бестеневым светом начавшегося рассвета. Справа, в отдалении, среди редких сосен, виднелись на холме серые постройки хутора.

— Картофельное поле! — с восторженным изумлением воскликнул Валигура.

Они остановились и торопливо стали выдергивать из рыхлой земли сочные кустики ботвы. Стоило лишь слегка тряхнуть кустик, и земля осыпалась, а на тонких веревочках корешков оставались целые гроздья картофелин. Кое-как счищая с них землю, все принялись распихивать их по карманам.

Генрикас, прожевывая сырую картошку, проговорил:

— Впереди лес, видите?..

Километрах в пяти неясно синела зубчатая полоска.

— Но ведь уже совсем светло, — напомнил Степан.

— Не дойдем, пожалуй, — сказал Валигура.

— А что же делать? Сесть на открытом месте и дожидаться?

— Все равно с хутора нас мог кто-нибудь увидеть.

— Пойдем, — неуверенно проговорил Степан. — Вдруг успеем? — Он качнулся, сделал самый трудный первый шаг, прислушиваясь, идет ли за ним Вязников. Вязников шел, и слышно было, как он хрустит сырой картошкой и потихоньку стонет, глотая. У него была прострелена шея, и горло распухало все сильнее.

Немного погодя Валигура догнал Степана и, сняв у него с плеча второй автомат, взвалил его себе на плечо, придерживая за ствол, точно ручку лопаты.

Слева в низине блестело озеро, справа тянулись вспаханные холмы с редкими соснами на вершинах, а они шли межами по открытому месту, медленно огибая один холм за другим, и им казалось, что теперь уж на них смотрят со всех сторон: с холмов, с островка на озере, подглядывают сзади и даже из-за деревьев того самого леса, некоторому они идут и все никак не могут дойти.

Наконец они выбрались на широкий луг. Лес был уже так близко, что можно было различить отдельные деревья.

В стороне на пригорке стоял поросший травой фундамент давно разбитой снарядами ветряной мельницы.

Степан приглядывался к нему еще издали: на худой конец, все-таки какое-то укрытие. Теперь, когда они поравнялись с мельницей, он шел, не спуская с нее глаз, и вдруг почувствовал, что оттуда за ним следят. Сначала это было только ощущение, но вскоре Степан разглядел чье-то лицо и глаза, нет, множество глаз многих людей, притаившихся за каменной стеной. Лица были какие-то серые, напряженные глаза следили с неотступным вниманием.

Степан незаметно перехватил поудобнее автомат и шепотом окликнул Генрикаса:

— Справа. Сразу не оборачивайся… Видишь? Прячутся.

— Вижу, конечно. Их там много. Что будем делать?

— Идем, как идем, пока нас не трогают. Черт их знает, что за люди.

— Притаились и молчат, — сказал Валигура. — И глаза у чертей поганые, как иголки.

Они прошли мимо мельницы, до последней минуты чувствуя на себе настороженные взгляды. Каждый всей спиной ощущал противный холодок, так и ожидая, что сзади раздадутся выстрелы. Это ощущение словно подхлестывало, и они дошли до леса, почти позабыв о смертельной усталости.

Войдя в чащу, они услышали оживленное стрекотанье, увидели двух рыженьких белок, которые, гоняясь друг за другом, взлетали по спирали на красный от утреннего солнца ствол старой сосны.

«Это что-то очень хорошее, связанное с чем-то родным, — смутно подумал Степан. — Надо это вспомнить… Была когда-то жизнь… играли белки. И еще что-то было самое главное…» Но в голове зашумело, поплыло, смешались какие-то голоса, и, так ничего и не вспомнив, он заснул, свалившись под куст.

Когда Генрикас разбудил его, было уж, вероятно, за полдень. Мелкий дождик шелестел по лесу.

— Идем скорее, — дергал его за рукав Генрикас. — Скорее…

Валигура безмятежно спал, а Вязников все так же, с отвращением, откусывал маленькими кусочками картошку, жевал и, морщась от боли, глотал.

Степан поднял с земли свой автомат. Вдвоем с Генрикасом они пошли к опушке и остановились в кустах, откуда как на ладони был виден просторный луг и разбитая мельница. Вытянувшись от самого берега озера, двигалась до вершины холма, к лесу, бесконечно длинная цепь солдат. Маленькие одинаковые фигурки с одинаковыми автоматами, издали казавшимися палочками, неторопливо и безостановочно шагали по берегу озера, по вспаханному полю, по желтой полосе пшеницы и по зеленому лугу. И, подойдя к мельнице, стали огибать ее с двух сторон.

Такие же маленькие серые фигурки вдруг выкатились из-за стенки фундамента и, рассыпаясь на ходу, побежали в сторону леса.

Они бежали, падали и оставались лежать, настигнутые глухо звучащими в сыром воздухе очередями автоматов.

Некоторые все же успели отбежать довольно далеко, и теперь можно было разглядеть рваную одежду лагерников. Их было человек тридцать, не меньше, и почти все они ничком лежали на зеленой траве луга. Последние шестеро остановились и, повернувшись лицом к мельнице, высоко подняли руки, так высоко, будто надеялись дотянуться и ухватиться за что-то, что им протягивали сверху.

Цепь, не стреляя, прошла еще несколько шагов, потом снова загремели автоматы, и все шестеро упали, даже не успев опустить рук.

Валигуру даже выстрелы не разбудили. Пришлось его растолкать.

Решено было отойти в глубь леса, укрыться и ждать солдат. А там, может, удастся пройти навстречу цепи или прорваться сквозь нее с боем.

Определить, какое место удобнее, оказалось гораздо труднее, чем принять общее решение. Они два раза останавливались, даже ложились в кустах и оба раза поднимались и шли дальше, и тогда им начинало казаться, что там, откуда они ушли, было гораздо лучше, чем в новом месте. В конце концов они второпях разошлись по двое, укрылись, каждый, как сумел, и стали ждать, прислушиваясь.

Цепь солдат вломилась в лес с шумом и гиканьем. Разогнав и уничтожив кучку несчастных лагерников, прятавшихся на мельнице, солдаты надеялись так же легко выпугнуть из лесу и тех, кто еще мог там прятаться.

Степан лежал в кустах за маленькой кочкой, как за бруствером. Две березовые ветки, которые он только что сломал и воткнул перед собой, кое-как прикрывали его спереди. С боков он был укрыт еще хуже и больше всего опасался, что к нему подкрадутся сбоку или сзади.

Окрики, которыми подбадривали друг друга не очень уверенно чувствовавшие себя в лесу солдаты, слышались со всех сторон. Степану стало казаться, что его обошли, окружили, что опасность надвигается сзади. И вдруг он совершенно ясно расслышал голос, звавший тревожно и просяще: «Ханси-и! Ханси-и!..»

На поляну вышел солдат и, глянув куда-то вправо, опять окликнул Ханси. Чей-то густой голос лениво откликнулся, и солдат зашагал дальше через полянку, прямо под прицел автомата Степана.

Степан хорошо видел лицо солдата. Пожилой человек. Толстогубый. С унылыми мешочками под глазами. Сделав несколько шагов, он опять завопил: «Хан-си-и!..» Он шагал, глядя прямо перед собой, высоко поднимая ноги, чтобы не споткнуться. Он ничего не искал. Он не хотел ничего видеть, просто не желал видеть ничего вокруг себя, а только жаждал благополучно добраться до опушки. И в глазах его было выражение, какое бывает у преследуемой дичи, но не у охотника.

Высоко задирая ноги, он протопал в пяти шагах от Степана и скрылся в кустах.

Шум облавы откатился куда-то в глубь леса. Степан поднялся на ноги. Валигура выкарабкался из кустов и, многозначительно подняв вверх указательный палец, подошел к Степану.

— Видал?.. Прошли мимо нас, как слепые. Факт, что ты в сорочке родился.

— А ты?

— Что я? Я около тебя был…

Настороженно прислушиваясь, с автоматами наготове, они двинулись обратно к опушке леса.

В это время в лесу ударил первый выстрел. Генрикас в упор стрелял в наткнувшегося на него солдата. Сейчас же ударил автомат Вязникова, и вслед за тем вся цепь подняла крик, открыла огонь, напропалую поливая все вокруг себя длинными автоматными очередями.

Через минуту уже ничего нельзя было понять: где начался огонь, кто и откуда стрелял. Неожиданно несколько человек в серой лагерной одежде выскочили из лесу и, пригибаясь, побежали по открытому полю. В руках одного из них была винтовка.

Солдаты рассыпавшейся цепи, пройдя насквозь лес, выбрались на опушку и, стреляя на ходу, побежали, а потом пошли быстрым шагом по полю следом за беглецами.