Мирон о разведке Тотьмы только догадывался. Он в это время в лесу под Судаем был, а с ним полтысячи человек — триста конных и двести пеших. Договорено было: с этим войском посадит он Илейку на Тотьме воеводой, а сам пойдет на Соль Камскую. Где эта Соль Камская, Мирон пока не знал, но думал, что найдет.

И вдруг тяжкая весть — Илюшка пойман и повешен. Еще через день другая весть — повесили, да не Илюшку. Но Миронко знал — названного брата не стало. С досады поднял войско, налетел на Судай, крепостишку сжег, стрельцов порубил, четыре пушки взял себе. По городу пустил слух, что крепость-де взял Илья сын Иванов.

Голова леденского кружечного двора Ивашка Сергеев вдову Аленку из поварих выгнал.

— Иван Кирилыч, прости Христа ради, детишков моих сироток пожалей!

— Здесь государев кабак — не мой. Как я могу в нем держать жонку, которая ноги вору и разбойнику целовала. Да меня же за это князь Ртищев под батоги положит.

— Куда мне деваться ныне?

— Ишь, дурища! Воеводской женой захотела стать. Вестимое дело — баба. Волос долог, а ум короток. Ну, скажи мне на милость — зачем к виселице, да принародно, поперлась? Сперва понятно было — поманил он тебя властью, богатством, но когда веревку на шею ему накинули, тогда-то чего лезла?

— Я не власти ради… Люб он мне больно пришелся. Измаялась я без мужицкого тепла. Годы мои молодые, хотелось…

— Хотелось, хотелось… Что, иных мужиков мало тебе было?

— Иные лезли баловства ради, а он мужем стать обещал, детей моих вырастить хотел.

— И снова дура! Он бы их разбойниками вырастил!

А кто тебе воров плодить позволит?! Изыди вон, сосуд грешный. Могу ли я тебя к вареву допустить. Яшка! Вытолкай ее за дверь!

Повариха медленно пошла к выходу. Сидевший у стены питух поймал ее за руку, притянул к столу.

— Сядь напротив, выпей со мной.

— Спасибо. Мне не до бражничества, — повариха выдернула руку.

— Садись, садись. Дело скажу.

Алена села за стол, питух зашептал:

— Ты у виселицы хорошо ли рассмотрела атамана?

— Где там хорошо. Он изувечен был, лицо, как чело у печки, — черное.

— Верно! Это не Илейка был. Повесили совсем иного человека, чтоб награду получить.

— А где же атаман? — Аленка вытерла концом платка слезы.

— В Судае он. Сам видел. И если он тебе люб — беги туда. Рано князь Ртищев обрадовался. И кабатчик руки трет прежде время. Беги!

Ночью, когда Мирон укладывался спать, ему сказали, что приехала неведомо откуда жонка, зовется Аленою и непременно хочет видеть атамана. Гулко забилось сердце, а вдруг вести о сожжении Алены напрасны, вдруг она вырвалась на волю, жива и разыскала его здесь.

— Веди ее сюда немедля!

Вместе с клубами пара в избу вошла женщина. Высокая, стройная, голова обмотана шалью, лица не видно, только по краям шали белая куржевина. По стати она была так похожа на Аленку, что Мирон обрадованно вскочил с лежанки, бросился к ней, обнял, воскликнул:

— Аленушка моя! Жива, слава богу. Раздевайся! — Сам подбежал к столу, сбил нагар с фитиля в плошке с жиром. В избе засветлело. Женщина размотала шаль, стряхнула куржевину. Нет, это была не Алена. Такая же статная, красивая, но не Алена.

— Кто ты, откуда? — спросил Мирон, поднимая светильник.

— Мне бы атамана увидеть.

— Ну, я атаман.

— Илью бы Ивановича.

Мирон вспомнил, что он теперь выдает себя за Илейку, сказал неуверенно:

— Ну, я Илья Иванович.

— Нет, — женщина покачала головой, — ты не Илья Иванович.

— А ты разве знавала его?

— Виделись.

— Где?

— В Леденском Усолье. И там… на берегу Тотьмы.

— Садись. Какое у тебя к нему дело?

— Так ты же не он.

— Он меня заместо себя оставил. Любое дело вершить за него велел.

— Мое ты не повершишь.

— Как знать. Говори.

— Где он? Когда будет?

— Ты сама сказала — на берегу Тотьмы видела его.

— Видела. Стало быть, его в живых нет?

— Может быть, он наказ про тебя оставил? Говори. Не ехать же тебе обратно.

Повариха долго молчала, потом сказала:

— Я в Леденском Усолье в кабаке поварихой была. Он с атаманами заехал туда погреться. Шибко холодно было.

— Ну-ну.

— Я сама не знаю, как сталось — села я с ним рядом. Что-то потянуло меня, будто много лет я его ждала, будто давно знала. А как обнял он меня, да к сердцу прижал, да поцеловал, и сказала я себе: «Пойду с ним на край света». А когда он пообещал и двух моих сироток вырастить, я вся, душой и телом, была с ним. И велел он приехать мне в Тотьму.

— Ты и пришла? Зачем? Ведь знала — его казнить будут.

— Знала, но не поверила. Думала, может, кого иного.

— Ну, а убедившись?

— Не убедилась вроде. Повешенный был избит, лицом черен. А потом услышала, что он здесь. Вот и приехала. Ты скажи мне правду. Зачем именем его назвался?

— Скажу. В святом деле вранье не гоже. Илейки, друга моего, в живых нет. А имя я взял для того, чтобы великой нашей борьбе за волю перерыва не было. Пусть друзья наши — простые люди, пусть враги — бояре и князья знают: Илья Иванович, сын Долгополов, жив, и дело наше живет тоже. Вот и весь сказ.

— Что мне делать теперь?

— Переночуй у нас. Куда сейчас, на ночь глядя? Поди, коня умучила, да сама застыла. Утром поезжай домой, к сироткам своим.

— Место укажи.

— Да тут и ночуй. Вон на печи свободно. Согреешься, уснешь. Может, голодна? Да что я спрашиваю, вестимо голодна. Садись за стол.

Алена сбросила шубейку, сыскоса глянула на Мирона, села.

— А ты сам-то женат?

Мирон ничего не ответил, кивнул на миску с кашей, ешь, мол. Потом заговорил тихо:

— Когда сказали мне, что ищет меня жонка по имени Алена, я шибко возрадовался. Любил я одну, ее тоже Аленой звали. На тебя похожая была. Про атамана Алену, может, слышала?

— Были слухи.

— Ее в срубе сожгли. Я подумал, что она спаслась и вот…

— Говоришь, я на нее похожа?

— Очень. Но не она.

— Жалко.

— Уж не заменить ли ее думаешь? Напрасно. Он, вот тут, — Мирон указал на грудь, — и не уйдет никогда.

— Что ты, атаман. Я не к тому.

— А к чему?

— Ты вот Илью Ивановича продолжил, а атаману Алене продолжения нету. А надо бы деяния ее не прерывать тоже…

— Постой, погоди! Я мысль твою понял! Но у тебя же сирот двое.

— Не в них суть. Сироты с матерью моей остались. Смогу ли войско водить? Ведь повариха я, не более того.

— Это пустое! — Мирон встал с лавки, прошел к двери, вернулся. — Мы тебе есаулов толковых дадим.

Научим всему. Оставайся! Завтра я малый круг соберу, выдам тебя за атамана Алену. Пусть недруги наши знают — мы в огне не горим и в воде не тонем. Согласна?

— Все люди за волю бьются. А мне с какой стати в стороне стоять?

Утром малый круг порешил: Алену поставить атаманом над пятью сотнями, есаулом к ней приставить Миньку-кузнеца, кузьмодемьянца. Он, перво-наперво, увел Алену в лес и мучил ее там до вечера: гонял в седле по снежным тропам, учил саблей на скаку срубать мутовки с молоденьких елей.

А когда Мирон увидел ее в мужском одеянии, с саблей на боку, да с пистолем за поясом, — сердце у него заныло. Повариха была похожа на Аленку необычайно.

Неделю спустя послали ее пять сотен в дело. О том, что Алена — бывшая повариха, знали человек шесть, не более. То есть, все те, кто знал в лицо ту, иную. Для остальных она была восставшей из плена Аленой. Это пошло на пользу делу. Повстанцы шли в атаку смело, и слабо укрепленная Устюжская крепость пала. Правда, потом сотни откатились назад по приказу Мирона Мумарина, но этот поход вселил в Алену не только уверенность в себе, но и какую-то небывалую отвагу.

А по далекой северной стороне от Кологрива до Вятки, от Тотьмы до Сухоны, от Устюга до Кузьмодемьянска покатились слухи об огненной женщине-атамане по имени Алена, которая вышла невредимой из огня в Темникове и снова водит ватаги.

После боя Мирон позвал Алену к себе.

— Про сироток своих думаешь?

— Думаю, атаман.

— Бери сотню, сходи в Усолье. Тихо сходи. Вот тебе пятьдесят рублей, это все, что у меня есть покедова, отвези им.

— Спасибо, атаман.

Панька Замятин от обиды, что деньги за поимку атамана из его рук уплыли, запил. Он не вылезал из кабака, благо, что кабатчик поил его задаром.

В одну из ночей Панька засиделся в кабаке допоздна. Питухов уже не было совсем, все разошлись по домам, за столом сидели только двое: Ивашка-кабатчик да Панька.

— Я знаю, Ивашка, что ты руки нагрел предостаточно. Ты, я чаю, на Илейку-атамана списал не менее сотни, поделился бы.

— Видит бог — что взяли, то и отписал. Может, прибавил самую малость, но мы ее уже вместях с тобой пропили. Слышь-ко, кого-то еще бог несет. Щеколда в сенях брякнула.

Дверь распахнулась, на пороге казак с саблей на боку, с пистолью в руках. За ним трое с ружьями. Панька было вскочил, но казак строго упредил:

— Сядь, прикащик! И руки вздыми кверху. И ты, кабатчик, вздыми.

— Аленка! Повариха! — У Ивашки сразу застучали дробно зубы.

— Была повариха! — Алена села на другом конце стола. — А теперь я атаман ватаги и Ильи Ивановича жена. Он ныне в Судае сидит и послал меня к вам за расчетом. Собирайтесь оба, и чтоб без шуму!

Панька зло сверкнул глазами, откинул ногой скамейку, ухватился за край стола, хотел бросить его на Алену, но не успел. Пистоль выстрелил, и Панька, охнув, повалился набок. Ивашка нырнул за прилавок, там у него хранилось ружье, но тоже не успел. Двое Аленкиных спутников подскочили к прилавку и враз взмахнули саблями.

Миронко объявил: кто бывал на Соли Камской — прийти к атаману. Пришел сотник Трошка Торопов, сказал, что был в Соликамске в прошлое лето.

— Крепость видел? — спросил Мирон.

— Смотрел. Смех один, а не крепость. На дрова и то не годитца.

— Пушки есть?

— И не бывало. С полсотни стрельцов вшивых, да и те бегут..

— Ну, пушки мы свои возьмем. Крепость срубим.

— Ты туда итти, атаман, думаешь? — Трошка от удивления вытаращил глаза.

— Малый круг решил.

— Так ведь не дойти! Туда, атаман, если напрямую, считай, восемьсот верстов, а иттить придется через Хлы-нов — вся тыща наберется. Мы не только пушки, мы портки растеряем. Там на сотни верст ни одной избы— чем кормитца будем? Нет, Соликамск — дело пустое.

И стал Мирон думать. Конечно, если собраться человек десяток, да коньми, то дойти можно. Скрыться от виселицы там самый раз — ни одна собака не найдет. Но как людей бросить, и как дело? Настанет весна, люди куда-то собираться должны, к одному месту приставать, а где это место? Нет, надо совет собирать. На совете ветлужанин Федька Ронжин указал на город Великий Устюг. Он там когда-то жил. Во-первых, сто верст — это не тысяча, во-вторых, там крепость справная, если взять ее, то вполне до весны можно отсидеться. Но тут же Федька упредил — воеводой в Великом Устюге думный дворянин Иван Иваныч Ржевский — хитрый, бестия, осторожный и дотошный. Его перехитрить — дорого стоит.

— Мы хитрить не будем, — сказал Мирон. — Мы крепость возьмем да и все. А дотошного Ржевского повесим.

— Вот гак же и Илья, царство ему небесное, говаривал, — заметил осторожный Трошка Третьяков. — Ты, Мирон Федорыч, ранее вроде раздумчивее был. Устюг с маху не возьмешь. Его хорошо разведать надо.

— Разведать можно, — согласился Мирон. — Я сам туда схожу.

— Вот-вот. — Трошка покачал головой. — По пути в кабак заверни.

— Ты, Трошка, выше пупа не прыгай, — осадил его Мирон. — Если тебя Устюг проведывать послать — ты год около него просидишь, все будешь раздумывать. Я по чужим следам воевать не умею. Я сам должен в Устюге побывать. А по кабакам я не охотник.

— Дело твое, атаман. Теперь ты главный.

Было решено войско вести к Устюгу, верстах в двадцати остановиться и выслать разведку.

В тот же день к Мирону пришел новый человек — Ивашко Якшаров — нижегородец. Он рассказал, что был на Суре, и там вокруг города Ядрина чувашин Семенейко Чеметеев собрал 15 тысяч черемис и чувашей, и восстание разгорается.

В двадцати верстах от Устюга рать остановили, Мирон с собой взял Федьку Ронжина, Ивашку Якшарова, Стеньку Кожевникова, Ваську Панова, Трошку Третьякова и Аничку Константинова. За себя у войска оставил Левку, брата.

Не доходя до Устюга верст пяти, Мирон сошел с коня, взял с собой Стеньку, вдвоем направились к городу Двоим итти — незаметнее, легче пробраться через стену. План был такой — обойти город и с севера ночью проникнуть в крепость. Ронжин сказал, что с северной стороны берег Сухоны крут, там стена невысока и щербата. Многим штурмовать ее нельзя, а одному-двоим перелезть вполне можно.

Переждав до ночи в лесу, Стенька и Мирон начали переходить реку Сухону. Ночь выдалась ветренная, холодная, началась метель. Мирон радовался — в такую погоду стражи сидят в тепле. Но радовался напрасно. Уже совсем было перешли по льду реку, до берега оставалось сажени три, как на пути их попалась полынья. Сухона-река богата ключами, и потому полно промоин. Полынью затянуло тоненьким ледочком, замело вьюжным снегом, и Стенька, ступив неосторожно, ухнул в ледяную воду. Мирону надо бы обежать полынью, с берега бросить Стеньке корягу, благо на берегу валежника было полно. Но атаман не раздумывая бросился спасать Стеньку и тоже провалился в реку. На берег они выбрались, но итти к крепости было уже нельзя. Одежда на них превратилась в ледяной панцирь, порох в берендейках намок, в сапогах полно воды. Пришлось бежать далеко в лес, разводить костер (благо трут и кремни в шапках не замочились) и обсушиваться. Обсушиться-то они кое-как обсушились, но к утру у Стеньки начался жар, и уж о разведке нечего было и думать.

Днем Кожевникову стало совсем плохо, он метался в бреду. К вечеру слег в горячке и сам Мумарин…

…Очнулся в тюрьме. Рядом с ним лежал Стенька, он снова был в беспамятстве, вокруг них хлопотали пятеро товарищей.

А было так: к воеводе Ржевскому привезли двух полузамерзших людей. Оба были с пистолями, оба бредили. Воевода сразу смекнул — воры. Оба в бреду звали Федьку, Ивашку, Трошку. Не трудно было понять — где-то еще есть их товарищи. Ржевский снарядил высылки во все стороны — товарищей схватили.

Начались пытки. Мужики, может, и держались бы, но какой прок. Стенька в бреду выговаривает все, что воеводе надо, а атаман — между жизнью и смертью каждую ночь.

Думный дворянин Ржевский поспешил о поимке Мумарина оповестить всех. И Москву, и тотемского воеводу, и соликамского. Но не прошло и недели — гонец из Сольвычегодска. Налетел-де на крепость атаман Мумарин, острог запалил, еле потушили. Единственную медную пушчонку с запасом зелья украл. И стоит тот Мумарин в лесах недалеко от Вычегодска, и не мешало бы устюжанам помочь этого вора промышлять.

Воевода Ржевский заскреб в затылке. Если там Мумарин, то у него кто же? Москва за обман спросит строго. Не лучше ли отправить клятвопреступника в сыскной приказ, пусть там разбираются сами.

Мирона из тюрьмы вынули, стали лечить. И как только он встал на ноги, придали ему трех стрельцов, заковали в цепи, завернули в тулуп и отправили в белокаменную. В сопроводительной грамоте Ржевский на всякий случай запросил, что делать с остальными.

Забегая вперед, скажем: ответ на запрос пришел только летом. Было велено четверых повесить, а Трошку и Аничку сослать в Сибирь на пашню. Предварительно бить на козлах, потом провести сквозь строй. Так и сделали.