…Воеводы, они на то и воеводы — каждый своим умом хитер. Ртищев, поймав Илью Долгополова, знал: помедли он неделю, разбойники непременно наскочат и атамана выручат. Он без суда и даже без дьяков и подьячих на другой же день его' в петлю сунул. Мужички и одуматься не успели. Воевода Ржевский, зараза боярская, тоже не прост оказался…
…Алена с Минькой, как только стало известно, по какой дороге повезут Мирона, сразу ринулись туда. В удобном месте выставили засаду — две сотни. Сотня одна — конная, другая — пешая.
Засаду устроили далеко впереди, чтобы обоз со стрельцами подошел к тому месту ночью. Так оно и случилось. Ватажники долго сидели по обе стороны дороги в снегу, промерзли до костей, Алена уже засомневалась, по этой ли дороге поедут конвойные, но вот послышался скрип саней, топот конников. Сторожевые на деревьях дали условный свист, и ринулись ватажники на трехсанный обоз. Охрана боя не приняла: извозчики ударили по лошадям, стрельцы — во весь мах за обозом. Алена с конниками вслед. Погоня шла долго. У деревеньки на рассвете стрельцов догнали, разметали, глянули, в санях никого. Пустые сани были. Аленка — назад, туда, где Минька на всякий случай остался. Подскакала к засаде, когда уже рассвело. Там как раз Минька другой обозик громит. Раскидали охрану, а в ханях снова пусто. Пленные стрельцы показали — увезли Мирона другим путем, через речку Бакарицу. Алена с конниками туда, наперерез, Минька повел своих пеших вслед за ней.
А через час протрусила по дороге хилая лошаденка, сани с рухлядью. На санях торчит мужичонко, совсем без охраны. На эту подводу никто и внимания не обратил. Мало ли таких извозных едет по дороге. Какой-то бедняк тряпье свое перевозит, подумаешь! Ах, если бы знали дозорные, оставленные на всякий случай около засады, что под тряпьем лежит связанный Мумарин, с кляпом во рту. Если бы знали…
Хитер оказался, сучий сын, Ржевский.
Возвратились Аленка и Минька в Судай ни с чем. А утром вся ватага двинулась в сторону Кологрива.
Зима на севере тянется долго. Почитай восемь месяцев. И все время вплоть до весенних игривых ручейков разносились по лесным дорогам, тропинкам и просекам слухи об атамане Алене. То из Кологрива, то из Устюга, то с Вятки-реки. А по ледоходам, когда вскрылись реки, пришла весть, что баба-атаман объявилась на Чердыни, потом в Соликамске. И о Мумарине идут слухи, и об Илейке Иванове.
Везли Мирона долго. В Москве он появился только, перед масленицей.
На первых днях масленицы началась в Москве гульба. Все кабаки распахнулись настежь, город весь, как есть, пьяный. Горланят на улицах песни стрельцы, бегают за молодками, гогочут. Купцы ходят в легком хмельном кураже. Шутка ли — государь объявил всенародно, что с ворами покончено, из северских земель привезен последний мятежный атаман. Как тут не гулять?!
19 марта Мирона приволокли в сыскной приказ. За столом дьяк — лыс, брюхат, борода темнорусая, с малой сединой. На дубовом голом столе горит свеча в медном шандале, на краю примостился подьячий, перед ним столбец чистой бумаги, чернильница, гусиное перо с обкусанным концом.
Дьяк метнул суровый взгляд, спросил:.
— Как зовут?
— Мирон, сын Мумарин.
— Не бреши, воришко! Мне только что в разрядном приказе сказывали — Миронко Мумарин ворует у Соли Вычегодской.
— На вас, шайтанов, Мумариных хватит.
— На долго ли?
— И детям твоим достанется. У меня, вон, сын растет И зовут его тоже — Мирон.
— Где растет?
— Вот этого я тебе не скажу.
— Узнаем В Юнгинской волости, поди? Ты ведь оттуда?
— Тот Мирон, ты сам сказал, на Вычегде Я совсем в ином месте рожден, а сын от русской женщины произошел. Он с вами и за черемис, и за русских расквитается.
Подьячий перестал писать, долго морщил свой лоб, потом подошел к дьяку, что-то зашептал ему на ухо! Дьяк сказал: «Пошли», — и, обращаясь к Мирону, проговорил:
— Сей подьячий памятью цепок. Он вспомнил, что была у нас отписка воеводы Побединского, в которой он извещал, что боярин-де Хитрово дал кузьмодемьянскому черемисину Миронке Мумарину письмо. Скоро Богдан Матвеич сюда зайдет и тебя признает. А пока расскажи: где ты родилси, где шлялси, где воровал и сколько награбил. Чтоб тебя не пытали — говори правду. Все одно тебе петля, что б ты ни сказал. Лутше правду.
— Родился я на земле, а где — не помню. Гулял я по лесам, а с кем — не знаю. Бар и дьяков рубил и вешал, не считая, имен не спрашивал. Грабить я не грабил — свое брал. То, что вы, шайтаны, у людей украли. Петли не боюсь, пыток тоже. Я сколько раз смерти в глаза смотрел — мне ли палачей бояться. Больше ничего не скажу.
Возвратился подьячий. За ним вошел приказчик Корнил.
— А боярин не соизволил?
— Боярин, твоя милость, к государю на пир позван. Награды получать за одоление бунтовщиков. А я осмелился к тебе сам прийти. Потому как Богдан Матвеич только грамотцу тому черемисину писал, а сам его не видел. Черемисин со мною дело имел.
— Врешь, поди. С чего бы боярин был так добр к нему, если не видел?
— Из-за рухляди. Дорогие шкурки были даны.
— Ты добре того черемисина помнишь?
— Еще бы. Он у меня во дворе ночевал.
— Этот?
— Нет, — Корнил покачал головой. — Тот был волосом рус, низок, а глаза раскосые. И молод был, усы только резались. Не он.
— Кто еще знал его?
— Ключница Аленка. Но она убегла года два тому.
Дьяк поверил Корнилу. Он пытал черемис немало, все они были русоволосые. Однако на всякий случай велел отвести Мирона в пыташную..
Царский пир в честь искоренения «воровства и шатости» начался в полдень в Большой Столовой палате. Собралось гостей человек двести Царь с царицей сидели на высоком месте в переднем койне палаты. От них вдоль залы стоял длинный прямой стол, уставленный яствами, вином и имбирным пивом. От двери под углом стоял кривой стол. Это для бояр, воевод и дьяков. Полковников, стрелецких голов и знатных городовых кормили в соседних палатах: Золотой и Малой. У стола великого государя прислуживали стольники Иван Троекуров и Дмитрий Наумов, вина наливал стольник Михайло Голицын, за поставцом сидел боярин Богдан Хитрово.
Пир шел, как и следовало ему итти, воеводы и бояре па таких пирах бывали не раз — все гости пили мало, все ждали наград.
Наконец, поднялся думный дьяк Семен Титов, встал около боярина Хитрово, развернул свиток:
— Боярин и воеводы, князь Юрий Алексеич со товарищи!.
Из-за стола поднялись и поклонились в сторону государя князь Юрий Долгорукий, князь Константин Щербатов, думный дворянин Яков Хитрово, князь Борис Мышецкий, стольники Иван Лихарев и Василий Панин.
— Великий государь и великий князь Алексей Михайлович велел вам говорить: по нашему указу князь Юрьи Алексеевич с товарищи, служа в Арзамасе и в ыных понизовых и мещерских городах, тех воров побили наголову и многие знамена, и наряд, и зелье, и свинец, и языков много поимали. Службою и промыслом вашим воровство везде искоренилось, и шатость везде перестала. И мы, царь и великий князь, за вашу службу жалуем: тебя, боярина нашего Юрья Алексеевича, собольей шубой под бархатом золотным, цена дана 365 рублев 20 алтын, кубком серебряным, золоченым весом четыре фунта, денежной придачей к прежнему окладу 140 рублев, да поместья 1438 чети, да бобыльских дворов сто сорок пять…
…В этот же час, недалеко от царского дворца в пытошной башне палач, подвесив Мирона на дыбу, выламывал ему руки. Уставший подьячий хрипел:
— Говори, собака, ты тот Миронко, што с Юнги? Молчишь?! А ну, огоньком его прижги.
А у Мирона в памяти полутемная родная изба, зыбка, подвешенная к полатям, радостное лицо Ирины и Миронко, сын Мумарин, ищущий во сне губами титьку. Нет, признаваться нельзя. Сына найдут, придушат. Ожгло спину, затрещала от огня кожа…
— Тебя, окольничьего князя Костетнна Щербатого, — гудел дьяк Титов, — шубой собольей в цене 146 рублей, кубок серебрян, золочен, к прежнему окладу 60 рублев…
…Хлещет по телу моченый ременный кнут, хрипит подьячий:
— Ты ли воровал под Кузьмодемьянском, ты ли рубил ратников князя Мышецкого под Темниковом? Ты ли…
Глохнут в сыром камне подвала удары бича, не слышны стоны Мирона, а дьяк Титов наверху гудит:
— Тебе, князь Борис Мыщецкой, ковш серебрян ценою 100 рублев, сорок соболей ценою 120 рублев, 150 чети…
— Перст ему один отсеки! — кричит, вскакивая, подьячий. — Ушат воды на потылицу плесни!
Мирон поднимается над лужой воды пополам с кровью, молчит.
— Не ты ли ходил под Шацком с бабой-ведуньей Аленкой, не ты ли, басурман, околдовал с нею боярина?!
— Боярин, сходный воевода, думный дворянин Яков Хитрово, — дьяк мусолит палец, перекладывает лист. — Тебе шуба соболья под отласом и золотным по цене 141 рубль, кубок серебрян, золочен с кровлею, а к прежнему окладу 50 рублев. Стольник Иван Лихарев! Тебе поместного по 150 чети, денег 15 рублев, сорок соболей, камка, куфтерь да ковш серебрян без позолоты…
— На иглы посади его, — устало говорит подьячий палачу. — Молчит, нехристь, хоть тресни. — Палач поднимает Мумарина, потом бросает на сырую землю:
— Отмучился. Не дышит. — Идет к бочонку с водой, моет руки, снимает фартук, раскатывает рукава.
Подьячий прячет чернильницу в чехол, подвешивает на пояс. Перо закладывает за ухо. Уходя, говорит про себя:
— Видно, настоящий Мумарин там, на Вычегде. Пойти к диаку — сказать…
А князей Борятинских на пиру у царя не было. Бутурлина, Карандеева не было, Кравкова и Леонтьева не было тож.
Им не до пиров. Они мечутся по лесным просторам меж Волгой и Сурой, меж Веглугой, Кокшагой и Сухоной.
Там ходят Илейки Ивановы, Миронки Мумарины, Аленки-старицы.
Поспешил ты, Алексей Михайлович! Еще долго шататься царскому престолу, придет время — упадет про» пахшая гнусью Русь, и встанет Русь новая, молодая.
