Доглядчики вернулись на другой день под вечер. Встревоженно донесли: в Барышевке солдаты. Говорят, крутился давно в тех местах атаман Петька, прозвищем Грешник, и связан он был с отцом Ферапонтом. Приказчик Сенька об этом знал давно, но не доносил куда следует, потому как разбойники усадьбу не трогали, а грабили по дорогам. Когда забунтовался весь уезд и запахло жареным, Сенька съездил в Арзамас к воеводе Долгорукому и привез полсотни солдат и столько же стрельцов, да две пушки. Отца Ферапонта посадили в подвал, пытают — где стан атамана Грешника? Тот пока молчит.

— Ну теперь, — сказал Савва, — нам в гости к Ивлеву и сам бог итти велел. Отца Ферапонта будем выручать.

— Надо поразмыслить как следоват, — заявил есаул Кукин.

— Что тут размышлять. Их сотня, нас тысяча. У них две пушки — у нас четыре.

— Ты, може, Саввушка, запамятовал — мы драться будем впервые. А сто пищалей, знаешь, что могут сотворить? Вижу — не знаешь.

— Доручаю наш первый бой тебе, есаул, — согласилась Аленка, — Я как рядовая буду биться, со стороны на бой погляжу.

— Почему же, — улыбаясь ответил Кукин. — Ты атаман — веди бой.

— Чиниться будем потом. Сейчас нам надо усадьбу взять, людей не потерять. Давайте размыслим…

Сенька Ивлев сам не рад, что привел солдат и стрельцов. Мало того, что корми их, но и пои, и всячески ублажай. Стрелецкий голова Самойло пьет, как бочка, солдатский сотник Михайло Ермолаев щупает сенных девок, а стрельцы и солдаты бродят по лесам, собирают грибы, орехи, а с разбойниками встречаться, вроде бы, не хотят.

Этот день выдался дождливым. Стрельцы и солдаты пришли из поиска мокрые и злые, Самойло потребовал водки «для сугреву» не только себе и Ермолаеву, но стрельцам и солдатам. Пришлось откупорить второй бочонок.

«Сугрев» перешел в пьянку, после чего, выставив кой-какую охрану, воины завалились спать. Сенька тоже выпил немало.

Разбудил их набат. Приказчик выскочил на двор и сразу дернулся обратно, закрыл дверь на засов. По двору метались бородатые люди, горела конюшня, из ее широких ворот выводили лошадей. Кто-то непрерывно орал истошным голосом, слышались выкрики, команды, выстрелы. Сенька понял, что ему надо бежать одному. Жену и детей, может быть, разбойники и не тронут, но если скрываться всей семьей — верная гибель. Спрятав бабу с ребятишками на чердак, Сенька приготовился бежать. И вовремя. В дверь уже ломились налетчики. Сенька, не долго думая, высадил ногой раму и прыгнул в сад. Его на лету подхватили чьи-то сильные руки, приподняли и ударили головой в стену…

…Дело начали не торопясь, честь по чести. Савва благословил ватажников, сказал им напутственное слово. Кукин указал, какой сотне, что делать. Сам есаул встал на холме около усадьбы, за собой поставил конную сотню. В усадьбу со всех сторон шли четыре дороги, каждую оседлала сотня — на случай, если по дорогам пойдет стрельцам подкрепление. В саму усадьбу и сельцо при ней послали всего триста человек, чтоб не было сутолоки. Их туда повела Аленка. Было велено сразу, как только ворвутся во двор, зажечь сарай. Чтоб было светло и все видно.

Условились также бить в набат — для суматохи. Если во дворе у стрельцов выйдет перевес — набат остановить. Это будет знаком для сотен, расположенных на дорогах, — итти на подмогу Аленке. Если и сотни не помогут, то Кукин, увидя это с холма, пустит конников.

Набат в ночи загудел, Аленка ворвалась в усадьбу, сама сунула под соломенную застреху пучок горящего хвороста (думала — сарай, оказалось — конюшня). Стрельцы и солдаты выскакивали из дверей в подштанниках и попадали либо на копья, либо под сабли ватажников. Аленке воевать пришлось мало: она разрядила пистоль в голову бежавшего на нее с пищалью солдата, полоснула саблей стрельца и все. Потом солдаты разбежались, пришлось выводить из горящей конюшни лошадей.

К рассвету выяснилось — наших убито трое, ранено двенадцать, солдат и стрельцов на дворе лежало около двадцати. Поручив есаулу наводить в усадьбе порядок, Аленка вместе с Настькой принялась помогать раненым. Развязала котомку, вытянула свои травы и снадобья, сбросила кафтан, засучила рукава. Настька вскипятила воду, нашла чистого полотна для перевязки, изодрала его на ленты. Казаки вносили в избу раненых, Аленка и Настька промывали раны, посыпали сухим порошком из руты, тысячелистника и. горчавки. Когда сухие травы кончились, Аленка сходила за усадьбу, принесла крапивы, подорожника и листов мать-мачехи. Она знала — выжатый сок этих трав чудесно заживляет свежие раны, не дает им гноиться.

В избу то и дело заскакивали ватажники, чтобы глянуть на невиданное и удивительное. Многие из них ходили в бой со Стенькой Разиным или в других ватагах, и везде было не до раненых. Если тебя покалечило в бою, то либо подыхай, либо, как волк, зализывай раны сам. А здесь… «воевать за таким атаманом будет гораздо надежнее», — говорили они, и слух этот скоро разнесся по всей ватаге.

После перевязки раненых укладывали на телеги — значит, кидать на смерть их не будут.

И еще понравилось ватажникам — атаман всю одежду, взятую в усадьбе, велела не делить, а сперва одеть всех, кто сильно обносился, оружие и лошадей давать тем, кому надобно. Указ был такой: брать не каждому для себя, а для ватаги.

Утром разыскали отца Ферапонта, вывели из подвала. Савва на радостях хотел было обнять приятеля, но тот упредил:

— Меня стрельцы наобнимали — телеса болят нестерпимо. Мне бы сейчас штец горячих да полежать бы. Спасибо скажу потом. — Савва увел попа к себе.

Разведчики, посланные за усадьбу, донесли — стрельцов и солдат поблизости нет. Стало быть, можно дать ватажникам отдых. Когда все успокоились и улеглись где попало, в боярскую избу привели Сеньку Ивлева. Увидев Аленку, приказчик не удивился и не испугался. Он сказал мрачно:

— Не зря тебя царски слуги ловили. Каюсь, что не утопил тебя тогда по приказу воеводы. Я думал…

— Ты, Семка, не дерзи, — предупредил Савва. — Она ныне может тебя запросто повесить.

— Мне все одно. Не она, так боярин голову оторвет. Еще раз скажу — надо было утопить.

— Голову я тебе, Сенька, отрывать не буду, а отплачу тем же, — усмехнувшись сказала Аленка. — Я велю тебя женить.

— Я уже женат, детей трое. Старшая такая же кобыла, как и ты. Младшему пятое лето было. И еще скажу: я ведь тогда знал, что отец Ферапонт с разбойниками якшается. Мог бы…

Суд над Сенькой был скорый. Савва, Кукин и отец Ферапонт одногласно сказали — повесить. Аленка молча приговор утвердила. Виселицу соорудили быстро. Всем, кто прибился к ватаге после Синбирска, вешать бояр, приказчиков, дьяков не впервой. Сеньку подвели к петле, велели подняться на чурбак. Приказчик поглядел на Алену, спросил:

— С детьми позволь проститься?

Алена кивнула головой. Из дворницкой выпустили простоволосую бабу, девку, паренька лет десяти и мальчонку голоштанного. Баба бросилась к Сеньке, распласталась перед ним, обнимая ноги, заголосила. Что есть силы завыла девка, повисла у отца на плече. Малого Сенька взял на руки, и о «обхватил ручонками шею отца, прижался к щеке.

И сердце атамана дрогнуло. Алена встала с места, подошла к виселице:

— Ладно, прикащик. Долг платежом красен. Ради детей твоих отпущаю, помни. Только боярину Богдану Матвеичу отпиши: была, мол, в гостях ключница Аленка, благодарила, мол, за хлеб-соль боярскую. И непременно отпиши — пусть ждет в гости на Москве. Скажи — будет непременно. Отпустите его.

Потом, когда люди разошлись, Савва ворчал:

— Первая победа, и уж опьянела ты. Ускачет он в Арзамас, приведет на нас войско, и будет тебе на орехи.

— А без него, думаешь, князь Долгорукой не узнает?

— Ну-ну, гляди. А нам отсюда топать надо. Чем скорее, тем лучше.

Кукин однако, когда Савва ушел, атамана одобрил!

— Ты поступила праведно. Теперь тот Сенька нам не опасен. А народишко понял — ты не токмо за волю идешь, но и за правду.

Есаул словно в воду глядел — после полудня прибежали два мужичонка из ватаги Мишки Грешника. Один из них, терзая в руках старенькую шапчонку, сбивчиво заговорил:

— Ты бы нас к себе, того… заверстала бы. Поскольку… мы, того…

— А чем у Мишки в ватаге плохо? — спросила Алена.

— Дак ведь как получается, — ответил другой. — Атаман наш супротив бояр итти не хочет, он по-прежнему зипуны на дорогах у проезжих снимать горазд, деньгу отбирать, лошадей. А нам, мужикам, это не подходит. Нам бы к одному концу прийти надо. Не век же кистенем махать.

— А мы, думаешь, бояр одолеем?

— Если всем миром черным встать — подомнем. Ну, а нет, так и за дело свято погибнуть можно. Я говорю же — какой никакой конец должон быть. А вы, слухи идут, поступаете справедливо, раненых не бросаете. У нас вон от болотного жит. ья мрут мужики как мухи, а кто их лечит? Да никто.

— Вы только двое? А иные не захотели?

— Как же! С Мишкой дюжина, не больше. Но сорви головы, не дай бог. Их все мужики боятся. Вот нас и послали. Ты бы помогла им, а?

— Оставайтесь. О других я подумаю.

Появление этих мужиков не то чтобы встревожило Аленку, но заставило задуматься, поразмыслить над тем, что же с нею происходит. Приказав оседлать коня, она выехала в лес, чтобы подумать наедине. Начался дождь, но Аленка, не обращая внимания, ехала по дороге. Задала себе вопрос — кто она теперь? Была крепостная девка. Бежала от барина. Потом побежала от приставов. И вдруг резко сменилась судьба — стала атаманом. Вот она уже убивает врагов, судит, рядит, повелевает. Когда бежала, тут уж выбора не было. Хотелось жить, нужно было спасаться. Теперь же она должна знать ради чего вставать на этот неведомый, тяжелый путь. Ну, ради мести Челищеву, ради вызволения заболотцев. А потом что? Вот взяла она усадьбу, завтра пойдет на Красную слободу. А тут мужики пришли — просятся в ватагу. А она только еще первый шаг сделала. Дальше будут приходить еще больше — ведь вся Русь поднялась, ходят люди, чего-то хотят, чего-то ищут. Если отказывать им — для чего тогда в атаманы встала? Если принимать, то уж уйти от них будет нельзя. Взялась за гуж… А имеет ли она право браться за этот гуж? Если не хватит сил, ума, отваги? Бросить их на погибель? Воеводы бросают людей в бой — на то они и воеводы. А ты, девка, — можешь ли ты встать над многими душами, повести их на бояр, на царя? Вон Степан Тимофеич, ей не чета, а смалодушествовал, ушел на низы. Кто-то должен заменить его. Найдется же человек. И вдруг мысль дерзкая, отважная! А почему не она? Вот мужики пришли, не к кому-нибудь, а к ней. Говорят, слух добрый идет. И раньше, в монастыре, она об этом слышала. Разин тоже не один города брал. И около меня встали мудрый Савва, рассудительный Кукин, и другие встанут. Ведь говорил же Илейка, да и не только Илейка, что в ней сила особая есть. А есть ли? И снова мысль, уж совсем отчаянная — надо одной поехать в ватагу к Мишке, отнять у него мужиков. Если сила есть — сможет, если ее убьют — не страшно. Резко рванув поводья, она повернула коня, прискакала в усадьбу, нашла мужиков, расспросила, где стан Мишки Грешника. Настька, видно, поняла ее намеренье, побежала в избу, где отдыхал Кукин.

На опушке леса ударила коня в бока стременами, жеребец поднялся на дыбы, сразу перешел на галоп. Изредка оглядываясь назад, Аленка погони не заметила. Дождь перестал, от коня валил пар, но Аленка все скакала и скакала.

Наконец, запахло дымом, в стороне от тропинки меж деревьями замерцал костерок. Аленка, не раздумывая, будто с берега в холодную воду, выскочила на поляну, осадила коня перед кострищем.

— Зовите сюда атамана!

— Ну, я атаман, — из группы сидевших у огня выделился высокий, худощавый, лет сорока, белобрысый человек. Белые брови, ресницы, поросячьи глазки, пухлые губы — такую породу людей Аленка знала. Властны, жестоки, но трусливы.

— Я из усадьбы…

— Да уж понял, — Мишка говорил медленно, растягивая слова. Пойдем в землянку — поговорим.

— У меня от ватаги секретов нет.

— Чо надо?

— В гости звать пришла.

— А потом?

— Потом на Темников пойдем.

— Нам и здесь неплохо.

— Все так думают? — Аленка указала на мужиков, которые толпами подходили к костру, окружив его плотным кольцом.

— Здесь думаю я и мои асаулы, — сердито произнес атаман.

— Я вас и не зову! Скажите, люди, — Аленка сошла с коня, вскочила на пенек, обращаясь к толпе. — Вам не надоели эти гнилые места?

— Опостылело все! — крикнул кто-то из толпы.

— Мочи нет!

— Вы здесь своих же мужиков грабите, а на Волге Степан Тимофеич ранен — от вас помощи ждет. Под Арзамасом князь Долгорукой появился — то и гляди бунтовых черных людей придушит, а вы…

— Микитка! — крикнул атаман. — Заткни ей глотку!

К Аленке подскочили двое, сдернули с пенька, схватили за руки. Атаман подошел к ней, ощупал взглядом с ног до головы, облизнул свои пухлые губы:

— Смотрю я на тебя — такая кобылка не обхожена гуляет. Уведите ее в землянку — обходим.

Аленка с силой рванула правую руку, выхватила из-за пояса пистоль, сказала спокойно:

— Я вот вгоню тебе меж ног— про кобыл забудешь. Сразу мерином станешь.

В толпе рассмеялись. Мишка снова крикнул: «Взять!>, —но мужики придвинулись к Аленке, молча оттеснили «есаулов». Над головами толпы взметнулись рогатины, вилы и топоры. Атаман выхватил саблю, но, увидев угрюмые и решительные взгляды мужиков, снова бросил ее в ножны.

Аленка подошла к коню, бросила тело в седло и крикнула:

— Кто верит мне — за мной! — И, не глядя назад, тронула поводья. Оглянулась только на дороге — за нею тянулись люди: пешие, верховые и на телегах.