Ватага разрасталась. За атаманом пришло около трехсот человек, почти все крепостные Богдана Хитрово пристали к Аленке. Прибавилось и лошадей, оружия, кормов. Усадьбу обчистили до зернышка. Две пушки, посланные князем, пригодились тоже.
Аленке верили все и не очень допытывались, почему она ведет их на Темников. Раз ведет — значит, надо. Отец Ферапонт открыл церковь, вместе с Саввой отслужили молебен. Это еще больше укрепило веру бунтовых людей. «Если церковь с нами, — думали они, — то, стало быть, дело это богу угодное».
Перед походом в избе у отца Ферапонта потихохоньку выпили. Аленка наравне со всеми приняла чарку, захмелев, вдруг спросила:
— Жених мой жив?
— Жив.
— Где?
— В шорницкой, где ему быть.
— Проводи, отец Ферапонт. Проститься хочу.
Шагая по двору, поп заговорил:
— Ты бы, атаман, Проньку-то взяла с собой, а? У тебя сейчас сбруи-то ой-ёй-ёй сколько, а шорника нет. Сгодится ведь.
— В пути не умрет?
— Как знать? Может, в трудностях оклемается? Должен же я довенчать вас когда-нибудь, али нет?
— Этим шутить нельзя, отец Ферапонт.
— Я не к тому сказал. Венец, это уж как бог велит, а тебе в атаманах замужней ходить будет легче. Заметил я — Кукин на тебя око грешное кладет, а если дальше дело пойдет, охотников будет много. А при муже, пусть и невсамделешнем, не посмеют. А я скажу, что вы венчаны…
— В этом резон есть, — согласилась Аленка. — Если поедет — возьмем…
Через день в усадьбу возвратился Сенька Ивлев с семьей. В Арзамас князю ничего доносить не стал — убоялся. Вдруг бунтовщики возьмут Арзамас, донос найдут… А боярину Хитрово, как и велено было, отписал:
«…В нынешнем 179-ом году, в октябре начале, твоя дворовая девка Аленка сбежала в лес и, собрався с ворами, намедни налетела на твою усадьбу. До этого князь Юрья Долгорукой прислали мне сотню стрельцов, но она их разметала, строения некие пожгла, житло все пограбила без остатку, а воров с ней было полторы тыщи. В бою стрельцовый голова Самойло пробит рогатиною подле горла в правое коромысло и оттого умре. Другой, Михайло Ермолаев, пробит копьем под правое ухо. Стрелец Грегорей прострелен его же пищалью в шею насквозь, стрелец Оська посечен саблею пополам тою Аленкою, а солдат Левовтий проломлен в голове дубиною. У стрельца Данила прострелена рука насквозь ис лука, другая стрела попала в чело насмерть. Двое солдат без имени проткнуты рогатинами, стрелец Афонь-ка топором зарублен. Меня, холопа твоего, ударили головой о стену, оттого я теперь мало слышу. Отпиши, государь мой, что мне делать, холопу твоему…»
«…Бил челом государю… боярин и оружейничий Богдан Матвеевич Хитрово. В нынешнем году его вотчины Барышевской слободы крестьяне от своего малоумья пошатались, а за шаткость им никакого наказанья не учинено. И государь велел про шатость ево разыскать, и по сыску хто чего, смертной и торговой казни доведетца, за воровство учинить им указ.
И Ефиму Насонову ехать с Москвы в село Барышевскую слободу, взять у человека ево Сеньки Иевлева статьи и по тем статьям разыскать всякие сыски накрепко, и воров пытать…»