Акпарс Ковяжев к Илейке в ватагу пришел, когда тот только встал у ангашинского моста. Сказал: чей он сын, того не помнит, а хочет воевать за черных, простых людей. Соврал мало-мало. Когда-то на горной черемисской земле жили три сына лужавуя Туги: Акпарс, Ковяж и Янгин. Владели они всем горным краем, пожалованным им Грозным-царем. Янгин погиб рано, Акпарс детей не имел, а у Ковяжа остался сын — тоже Ковяж. И тот Ковяж первенца своего назвал Акпарсом — в честь своего дяди. А тот в свое время считался князем — узнают об этом в ватаге, пожалуй, и не примут, поскольку па князей, воевод черные люди больно злы были.

Дали Акпарсу сотню, и вот первое дело поручено — сходить на Юнгу, потрясти мало-мало архимандрита, все награбленное у бедняков — отнять. По пути к ним пристали еще сотни полторы черемис, над ними Акпарс поставил Янсайку и Юванайку.

К монастырю подъехали, когда начало смеркаться. Раньше в этих местах Акпарс не был, но Янсайка сказал ему, что стены у монастыря кирпичные, высокие, ворота из дубовых брусьев с железом. Взломать их ничем нельзя, можно только обвалить хворостом и зажечь. Акпарс почесал за ухом — крепостей ему брать не приходилось. Да и никто из повстанцев толком не знал, как они преодолеют высокие стены.

Монастырь стоял на возвышенности и был похож на крепость. На темнокрасных стенах бойницы, вокруг стен ров.

Акпарс послал Янсайку и Юванайку с сотнями влево и вправо, сам решил заняться воротами. Сперва послал двоих к калитке. Велел постучать, если откроют — ворваться. Двое, оставив лошадей в лесу, вышли на открытое место. В предвечерней тишине грохнуло два пищальных выстрела — высокий парень упал у ворот замертво, другой, что был пониже, прихрамывая, побежал назад.

Акпарс еще раз почесал за ухом и приказал вынимать топоры из-за поясов и рубить хворост. На лесную опушку выдвинул лучников, велел им, как потащат хворост к воротам, ослепить бойницы градом стрел. Хворост нести набрал человек сорок, велел им бежать быстрее, всех перестрелять не успеют. По знаку ватажка хворостенников ринулась к воротам. Не успели- люди пробежать и пяти саженей, ухнула со стены пушка, ядро ударило в бежавших, высекло из камней мостовой сноп искр, завертелось, ломая хворостенникам ноги. Бросив хворост, черемисы ринулись назад. На мостовой осталось человек десять раненых и убитых.

К Акпарсу подошел Юванайка, сказал:

— Я обратно к Илюшке-атаману поеду. Пушку буду просить.

— Погоди. Придумать надо что-то.

— Пушку нам не дадут, — заметил Атюйка. — Надо всем бежать, к стене прижаться — там ни пушка, ни пуля не возьмут.

— Ночи дождаться, — предложил кто-то. — В темноте не видно.

Акпарс думал про себя: «Теперь люди под пули не пойдут. Придется самому вперед бежать», — и еще раз почесал за ухом. Подозвал к себе свою сотню, Юванайка с Янсайкой тоже подошли.

— Я вперед пойду — вы за мной. Янсайкова и Юванайкова сотни за нами вслед, и разбегаться вдоль стен по обе стороны. Кто боится — сразу отойдите, чтобы не мешать.

— Хворост на головы ставьте, — посоветовал Атюйка.

Маневр удался. Пушка ударила вторично, когда первая сотня уже проскочила под ворота, а вторая еще не пошла вперед. Залп пищальных выстрелов тоже заметного урона не нанес, а дальше стрелять было нечем, пищали перезаряжать надо. Вторая и третья сотни, сбросив хворост у ворот, прижались к стенам справа и слева Кто-то начал высекать огонь. Вот задымился трут, поджег сухую веточку, с нее огонь перенесли на хворост. Пламя весело запрыгало с ветки на ветку, костерок начал дышать. Уже занялись тоненькие сучки, перебрасывая огонь на толстые. Стены молчали — стрельбы не было.

Вдруг вверху что-то зашумело, и холодный водопад ударил по костерку, по шапкам, по плечам. Треснув, свалилась на мостовую бочка. Люди взвыли — мокрый хворост не зажечь, бегать за сухим — перебьют по одному «Юмо серлаге, — подумал Акпарс, — не умеем мы воевать, что делать дальше, не знаем».

За воротами что-то брякнуло, наверное, щеколда, потом что-то упало тяжелое, и вдруг створки ворот со скрипом начали расходиться. Молодой монах, ухватившись за тяжелый створ, оттолкнул его и крикнул:

— Проходи, мужики! Бей монахов!

И хлынул мимо Аленки людской поток под своды ворот, начал растекаться по двору во все стороны. Гле-то хлопнуло несколько выстрелов, кто-то заорал истошно— обитель наполнилась криками, звоном колоколов, выстрелами, шумом и гамом сотен голосов…

Около Аленки очутился молодой парень, обхватил ее за плечи, прижал к груди, поцеловал, заговорил горячо на непонятном языке.

— Ты што сопли распустил? — Аленка оттолкнула парня. — Воевать надо, а не целоваться. Беги, давай.

Парень крикнул «Паснбе!», — ткнул Аленку в плечо, убежал.

Боя в монастыре, почитай, не было. Монахи в темноте разбежались, ушли задними запасными воротами, убоясъ расправы.

Акпарс всю ночь был в заботах: останавливал попытки к разграблению, ставил дозоры, осматривал кельи — нет ли где засад. Только на утре вспомнил про молодого монаха, который открыл ворота. Послал Атюйку разыскать его, поскольку видел, что Атюйка с ним разговаривал и обнимался. Атюйка вернулся не скоро:

— Не нашел я монаха. А вот девка есть. Коасивая.

— Веди.

— Да не идет. Я по-русски понимаю мало, но она вроде говорит — если твоему атаману надо, пусть сам придет.

— Ну, пойдем к ней.

В келье игумена темно, только тябло со множеством икон освещает маленько лампадка. Когда Акпарс и Атюйка вошли, девка лежала на кровати.

— Свет зажги, — добродушно попросил Атюйка.

— Сам зажги. Свечка на столе.

Акпарс нащупал свечу, по шее ее к лампадке.

Когда келья осветилась, девушка уже поднялась, села к столу. На столе лежал пистоль, в углу стояли две пищали, на кровать брошена сабля.

— Ты атаман? — спросила девка.

— Сотник.

— Из города?

— Да.

— Сотник, а воевать не умеешь.

— А ты отколь знаешь?

— Если бы ворота не открыли, до сих пор куковал бы в подворотне. Монаху спасибо сказал?

— Не нашли мы его.

— И не найдешь.

— Почему?

— Был монах и нету.

— А ты кто?

— Как сам думаешь?

— Монастырь мужской, ты баба. В келье игумена сидишь. Наверно, постель ему грела.

— Угадал. А почему здесь осталась?

— Скажешь сама.

— Хозяйкой монастыря буду. Вы тут люди чередные. Разграбите все и ускачете. А я грабить вам не дам.

— Мы тебя и спрашивать не будем! — Акпарс встал. — Свяжем, отвезем в Кузьму.

— Попробуй! — Аленка тоже встала, взяла пистоль. — Я тебе пулю в голову всажу. Был сотник — станешь покойник. А товарищу твоему, поцелуйнику, губы отсеку.

Акпарс хотел было послать Атюйку за подмогой, но тут в голове мелькнула догадка — девка не зря ведет себя смело, за ней что-то стоит, и об этом надо узнать.

— Ладно, хозяйствуй, — Акпарс сел. — Грабить монастырь мы не будем. Но ты нам хлеба дай, мяса дай, луку, чесноку. Одной тебе много ли надо? И еще в сундуки игумновы пусти.

— Ты сказал грабить не будешь.

— Не грабить. Мы только всякие монастырские крепости подерем, долговые записи и земляные отводные книги спалим, чтобы черные люди все и инородцы вольными стали.

— Ладно. Сундук вот он — бери бумаги хоть все. Хлеб поделим исполу…

— Зачем исполу? Ты одна, нас много.

— Одна? А монахи вернутся? Они в лесах голодные, как волки.

— Дармоедов плодить хочешь?

— Я их на конь посажу, сабли дам, воевать заставлю.

— С кем?

— А это как атаман скажет.

— Какой атаман?

— Илейка.

— Долгополов?!

— Он самый. Ты знаешь его?

— Еще бы! Он всего нашего войска атаман.

— Может, ты и Миронка знаешь?

— Тысячный наш. Это он меня сюда послал.

— Передай ему поклон. Скажи — девка Аленка из Москвы. И Долгополову тоже поклон. Передай — скоро к нему приеду. А теперь во двор пойдем. Покажу, где мука и зерно. Подводы уделю.

У амбара с зерном Аленка спросила:

— А попа Саввы в городе не было?

— Не слыхал. Кузьмодемьянский поп Мишка с нами, а Саввы вроде нет.

— Если появится — про меня скажи.

Около полудня кузьмодемьянцы собрались уходить. Нагрузили тридцать телег зерном, мукой и всякой снедью. Крепостные, долговые и отводные бумаги все подрали, сожгли. Перед отъездом их Аленка отлучилась, пришла в келью, переоделась в портки, в рясу, одела скуфейку. За широкий монашеский ремень заткнула пистоль, нацепила саблю, села на коня. Обоз медленно проходил под сводами ворот. Акпарс, Юванайко, Янсайко и Атюйко стояли на присыпи. Аленка подскочила к ним, подняла жеребца на дыбы, выхватила саблю.

— С богом, кузьмодемьянцы!

Атюйко дернул Акпарса за рукав: «Смотри, монах!» — и осекся. Он, да и товарищи его, узнали в монахе Аленку.

Проводив повстанцев и закрыв ворота, поставила жеребца в конюшню, пошла осмотреть монастырское хозяйство. Подошла к храму — двери настежь. Заглянула внутрь — церковная утварь и сосуды пограблены — не углядела. Зашла в баню, думала, что игумен с келарем подохли. В бане пусто — ошпаренные уползли.

На другой день стали появляться монахи. Аленка всем говорила одно: «Служение богу окончено, надо послужить бедному люду». Воевать монахам не хотелось, приставать к бунтовщикам было боязно. И они уходили искать новую обитель. Антоний и келарь Тит не появлялись. Еще через день раздался стук в ворота. Аленка подошла, спросила:

— Кто там?

— Это я — Ефтюшка.

Открыла калитку, глянула — за воротами Ефтюшка, Настя и с ними полсотни мужиков. Обрадовалась, раскрыла створы. Не спрашивая ни о чем, развела мужиков по кельям. У Насти спросила:

— И вы за хлебом?

— Мы насовсем. Тут все мужики — мордва. Они так говорили: «Появилась на Юнге атаман Алена-мордовка. Все крепостные бумаги подрала, встала за мужиков. Ей помогнуть надо». И пошли.

— Как узнали?

— Во всей округе говорят. И монахи, и черемисы. Я видела — во многих деревнях к тебе собираются. Жди.

И верно — потянулись в монастырь люди, все более с пустошей: мордва, чуваша, беглые лесные бродяги.

Аленка понимала — гонит их сюда нужда. Все они, как и Ефтюшка, прибежали в эти края в конце лета либо осенью. Пустотную землю им дали, но они с нее еще ничего не сняли, поскольку не посеяли, и жрать им нечего. А в монастыре (им, чай, монахи сказывали) запасы велики. Ну и волю почуяли, поняли: ее надо защищать.

Когда Настя произнесла слова «атаман Алена», Аленка от неожиданности вздрогнула. Она никогда не думала стать атаманом. Когда открыла ворота кузьмодемьянцам, сразу ушла в келью, чтобы обдумать, как дальше быть. Она догадывалась, что среди повстанцев наверняка Миронко Мумарин — помнила, что он из-под Кузьмодемьянска. Это придало ей смелости. Можно было пристать к ним и итти в город, но не будут же мятежники сидеть на одном месте? Бог весть куда закинет ее судьба? А как же Савва? Он будет ее искать здесь, он велел ей ждать непременно. Стало быть, ей нельзя никуда уходить до прихода попа. Оставалось одно: проводить черемис в город, дождаться монахов и с ними досидеть в монастыре до Саввы. Одной ей обитель не удержать. Аленка знала — игумен жив, он вызовет войска, придется сидеть в осаде.

Все оказалось так, как думала Аленка. Кузьмодемьянцы согласились на дележ хлеба и ушли, Миронко и Илейка недалеко. И вдруг появился Ефтюшка с мужиками и назвал ее атаманом. Мало того — беглые бродяги, уж и впрямь разбойники, они тоже стали называть ее атаманом, и ведь слушаются. Приходят все к ней, «атаман, давай то, сделай это, прикажи, укажи».

А какой она атаман? Саблей, пистолью, правда, владеет — дядька Мокей в Москве выучил, на коне скачет, но ведь воевать придется, города брать. А она что-нибудь смыслит в этом? Ничего. И опять мыслишка — Акпарс, Юванайко тоже воеводы никакие, а вот, поди ж ты, атаманы, водят людей. Ах, Саввы почему-то долго нет, уж он бы все рассудил, он бы посоветовал.

И как на счастье, появился в монастыре Савва. Он приехал на своем мерине усталый, на страже ворот как раз стоял Ефтюшка. Он и привел попа в келью Аленки.

Девка на радостях завалила стол яствами, выставила вина, меду и браги, благо ключи от кладовых теперь были у нее. Ефтюшка выпил за приезд Саввы чарку вина, спешно заел студнем, поднялся, сказал:

— Спасибо, атаман, я пойду. У ворот парни неведомые, ненадежные, сама понимаешь.

— Погодь, Ефтюха, — Савва выпивши взбодрился. — Кто тут атаман? Ты, Алена?

— Она, она. Добрая хозяйка нашей ватаги будет.

— И велика ватага?

— Да уж к третьей сотне подходит.

— Дела-а! Я думал, выручать ее еду, а она — в атаманы.

— Вы тут говорите, а я пойду, — Ефтюшка вышел, осторожно прикрыв дверь.

— Ну, рассказывай.

Аленка налила Савве еще чарку и начала смущенно рассказывать. О том, как ошпарила игумена; о приезде кузьмодемьянцев. Поп ахал, ухал, теребил свои седые космы, вскакивал из-за стола, бегал по келье» из угла в угол.

— Что дальше думаешь делать?

— А я знаю?!

— Должна знать, раз атаманом назвалась.

— Кто назвался?! Я и не думала вовсе. Вот завтра соберу всех и откажусь!

— Подожди-и, — Савва замахал руками. — Это очень даже может быть благолепно!

— Чего уж. Не по зубам орех, не по плечу ноша. В монастыре еще туды-сюды, а воевать? Если бы с Илейкой рядом…

— А я? — Савва выплеснул в рот чарку. — Встану с тобой плечо о плечо. Ты с мечем, я с крестом. Илейка нам не попутчик.

— Отчего?

— Скажу тебе по секрету — Степан Тимофеич от Синбирска бежал.

— Как бежал? Куда?

— А так, очень просто. Он на мурзу с татарами да чувашами надеялся, на Илейку с черемисами. Одначе мурза татар не привел, Илейка твой на Ветлугу подался. И надавали Стеньке под Синбирском по шеям. Раненый, он убежал водой к Саратову. Войско, которое слепилось под Саранском, оттянул на себя.

— Ой, как худо! — воскликнула Аленка. — Что же теперь будет?

— А будет вот что: войско Стенькино, что было под Синбирском, не то, чтобы разбито, а разметано. Разбежалось войско. Деваться ему некуда. И потечет оно лесами на реки Алатырь да Суру. И мы туда пойдем. И будет расти наша ватага, яко снежный ком.

— А далее?

— Одному богу ведомо, что будет дальше. Может, погибнем мы за народ страждущий, а может, дарует господь нам победу. И тогда ты станешь воеводой всего русского воинства, а я крестьянским патриархом стану!

— Выпил ты, отче, вот и…

— А почему нет? Того же Никрна возьми. Кем был’ Простым монахом, чернецом в Анзерском скиту, а вот же вознесся.

— Боюсь я речей твоих, отче. Завтра на трезвую голову иное скажешь. Ложись спать.

— Истинно сказано — утро вечера мудренее, — Савва сдернул сапоги и не раздеваясь полез под одеяло. И вдруг ни с того ни с чего спросил:

— А Ваську Золотые кудри помнишь?

— Не забыла, отче.

— Узнал я про него в дороге. Пойман в город Шапке, а сидит в узилище в Темникове. А нам бы с тобой туда итти. А что? Места там нам родные… Мать опять же ждет. Про кандалы, чай, забыла?

— Помню, отче, помню. Спи.

Оставив Савву в келье, ушла в каморку, под лесенку. Но заснуть не могла до утра. Роем гудели в голове поповские хмельные речи, снова нахлынули воспоминания о кудрявом, голубоглазом казаке, растревожили душу.

Утром Савва, опохмелившись, повел те же речи:

— Назвал тебя народ атаманом, и держись. Супротив его не пойдешь.

— Страшно, отче.

— Нам теперь, Алена, выбор мал. Либо в стремя ногой, либо в петлю головой. Собирай ватагу — я говорить буду. Да приоденься, как следоват. Ты теперь атаман, а не девка. Я будто чуял — в пути подобрал шлем воеводской. Шишак медной, нашлепки слебряны, а завеса на ушах — кольчужны. На-ко, примерь.

Так случилось, что слава об Аленке понеслась из разных мест. Началось, я думаю, с кузьмодемьянцев, побывавших в монастыре. Они на обратном пути шли с подводами медленно. Останавливались в каждой деревне и рассказывали, как девка-монашка открыла им монастырь, дала хлеб, мясо, овощи. Все долговые бумаги, крепостные книги и другие кабальные списки сожжены— теперь все люди уезда вольные.

Эта весть побежала по деревням с прибавками и переделками, и скоро передавалась уж совсем по-иному. Говорили, что-де в Спасовой обители появилась монашка небывалой смелости, доброты и щедрости. Она-де с горными черемисами взяла монастырь, подрала и пожгла все кабальные записи и объявила волю.

Много рассказывали о ней монахи, разбежавшиеся из обители. Они говорили, что девка сперва вылечила игумена от тяжкой болезни, а потом убила, обитель пограбила и зовет всех мужиков служить не богу, а черным людям.

Немалая доля в славословии принадлежала Ефтюшке. Он, узнав об монашке, сразу догадался, что это Аленка, и стал ходить по пустотным землям и говорить про девку-мордовку, ставшую атаманом. А на пустошах собрались все больше мордовцы из-под Алатыря — им свой атаман был больно кстати. Тем более, что Ефтюшка, рассказывая о смелости Аленки, приводил пример, как она, безоружная, пошла на конокрада с саблей и взглядом выбила эту саблю из рук разбойника. Все эти разговоры передавались из уст в уста, обрастали самыми невероятными подробностями, и слух об атамане Алене пошел гулять по земле.

И потянулись в обитель Спаса-на-Юнге мятежные бунтовые люди.