Они ехали рядом, стремя к стремени. Кони под ними были добрые — их подбирал для атаманов сам Ивашка Шуст. Тот, когда его поставили воеводой Кузьмодемьянска, с чего начал? Перво-наперво собрал со всей округи лошадей, выбрал наилучших, отдал атаманам Остальных заверстал в конные сотни. Себе про запас оставил десяток самых резвых.

Когда Илейка и Миронко надумали ехать в монастырь, Ивашка оттянул Мумарина в сторону и, вроде бы по секрету, сказал:

— Слышь, Миронко, в том монастыре, по слухам, некая монашка объявилась, ну, прямо бой-баба. Ты черемис— за тебя она не пойдет, Илейка женат, а мне она в самый раз. Ты сивую кобылу, что под Побединским ходила, знаешь? Так вот, уведи ее этой монашке и скажи — от Ваньки Шуста подарок. И еще скажи — пусть едет в Кузьмодемьянск, воеводшей ее сделаю!

— Она в монастыре за хозяйку. У нее лошадей своих полно.

— Много ты понимаешь! Знаю я монастырскую лошадню — на них пахать да воду возить. А моя кобылка лучшая в Кузьме! Она яко лебедь белая и крутошеяя.

И вот теперь подарок для Аленки вышагивает сзади атаманов, привязанный за повод к луке седла. У мужиков разговор идет тоже об Аленке:

— Значит, так и сказал: «Сделаю воеводшей»? А ты?

— Мое дело последнее. Я ведь знаю, что Грунька тебя бросила, а у Аленки к тебе сердце лежит.

— Любишь что ли?

— Видел всего два раза, а из головы не идет. Да что тут говорить! Твоя она, ты — с ней в Москву пришел.

Илья ничего не ответил Мирону, задумался. По сторонам дороги шумел на осеннем ветру осинник, крутясь, падали на влажную землю желто-пунцовые листья. Илья, помолчав немного, заговорил снова:

— Вот мы друг дружку побратимами назвали. А знаешь ли ты, что это больше, чем братья? Иные братья меж собою как волки живут, а побратимы судьбой связаны, они друг друга по воле выбрали, по сердцу. И дело у них одно. И вот я тебе о думках своих расскажу. Никому не сказывал, а тебе расскажу. Теперь скрывать нечего, Степана Тимофеича под Синбирском разметали…

— Да и как скроешь, если оттуда в наши места люди валом валят. Об этом теперь все знают. Сказывают, он на Дон пошел за подмогой. Ждут.

— Нет, подмоги, браток, не будет. Я сам казак и казачишек знаю. Все, кому воля дорога, с Разиным раньше ушли, теперь они либо побиты, либо к нам соберутся. А на Дону остались казаки крепкие, домоседливые. Их на кичку не поднять. Жаль, атаман малодушен и малоумен оказался. Сбежал.

— Может, и вправду за подмогой?

— Да нет! Он не мог не знать, что там ему веры не будет. И все же побежал. Стало быть, смалодушествовал. А ему тот же Никон, мудрый человек, советовал не на юг бежать, а на север. Там нашему делу успех. И откроюсь тебе, брат мой: я решил разинский стяг кинутый поднять. И не на казаков опираясь, а на инородцев. Пойду сперва на Ветлугу и Шексну, потом на Шепсну и Сухону, оттуда на Кологрив, Великий Устюг и Соль Камскую. Надо поднять татар, черемис, чувашей, вотяков, кемь и иные северные народы и тогда итти на Русь, на Москву.

— А если Разин снова поднимется?

— И дай бог. Он же пойдет на мордву, на Козлов, на Танбов. И если мы вместе соединимся — кто устоит перед нами?!

— Никто, пожалуй.

— Со мной рядом встанешь?

— Зачем спрашиваешь? Мы же братья теперь. Я отцом, матерью клянусь.

— Тогда нам обоим не до Аленки. Ты слышал, как Стенька персидскую княжну в Волгу метнул?

— Слышал. Выходит, Аленку Шусту отдадим?

— «Отдадим». Она, что, варежка? В ней сила великая таится, из нее атамана надо сделать, с собой на север позвать. Я за этим к ней и еду.

— За бабой люди пойдут ли?

— Пойдут. Ты вчера людей считал. Сколько вышло?

— Шестнадцать тыщ было.

— Завтра, глядишь, будет семнадцать. Им деваться некуда, они за кем хошь пойдут. Дадим ей тыщи три…

— Не бабье дело воевать. Ей бы мужа любить, детей растить…