Никто не объяснил ученым и инженерам, которые работали в совершенно секретном учреждении компании, зачем еще больше усилили и без того исключительно высокую степень безопасности.

– Просто стандартная корпоративная процедура, – говорили им, когда кто-нибудь задавал вопрос.

Охрана в правительственном учреждении всегда была чрезмерной, но никогда ранее – настолько «смертоносной».

Несмотря на официальное объяснение, некоторых мужчин и женщин, работавших в самом центре комплекса, это тревожило. Внезапное появление еще большего количества людей с оружием смущало. Некоторые сотрудники обнаружили, что зацикливаются на присутствии такого количества дополнительных пушек и постоянно оглядываются через плечо вместо того, чтобы погрузиться в свою работу.

Тем не менее все шло более-менее по графику, что в случае работы над Уолтером означало труд в режиме двадцати четырех часов в сутки семь дней в неделю.

Все знали, что работают с жестким дедлайном, срок которого быстро приближался. И даже в таком режиме каждому вовлеченному в этот престижный проект выделялось время передохнуть и вернуться с новыми силами – персонал работал посменно. Несмотря на важность задачи, они относились к ней значительно менее напряженно, чем аналогичные разработчики в далеком Большом Токио или соседнем Большом Лондоне.

Скорее всего, виной относительно расслабленного состояния ученых и инженеров было расположение комплекса в английской сельской местности. Несмотря на пушки или усиленную охрану, сотрудники добирались на работу по дороге среди пологих холмов, древних живых изгородей и деревень, которые, казалось, сохранились без изменений – по крайней мере, внешних – с менее загрязненных времен. И это помогало. Выстроенные из местного камня с минимальным количеством стекла и металла, постройки комплекса так искусно вписались в лесное окружение, что заслужили несколько архитектурных наград и королевскую медаль.

Внутри все было совсем иначе.

Постройки, ни одна из которых не превышала трех этажей, казалось, не соответствовали задачам изучения и воплощения в жизнь изумительных идей основателя комплекса, Питера Вейланда. Его дело продолжали и после исчезновения Питера вместе с кораблем «Прометей». Единственным признаком произошедших изменений стала умышленно тихая, не привлекающая внимания смена вывесок у главного входа и на территории комплекса. Прежде на них значилось «Вейланд», теперь «Вейланд-Ютани».

Мало кто вне пределов компании понимал, что основная часть работы внутри комплекса происходила не в трех верхних, сельского вида этажах, а на пяти подземных уровнях, выдолбленных в скальном основании.

Именно на одном из этих уровней стояли, созерцая Резервуар, Харбисон и Гилеад. Резервуар представлял собой искусственную матку для выращивания носителя искусственного интеллекта, называемого синтетом, и определенно выглядел впечатляюще. Какой-то остряк из команды разработчиков окрестил его «джакузи». Резервуар, который был скорее квадратной, чем круглой формы, в настоящее время был заполнен самой дорогой субстанцией на планете: невероятно сложной и потрясающе сбалансированной смесью белков, минералов и ассорти из прочих биохимических приправ. При отвердевании и связывании все это должно было сформировать тело синтета.

Искусственного человека.

Но после того, как синтет покинет Резервуар, останется добавить еще многое. Интеллект, данные, нейронную сеть. Усовершенствовать черты лица.

Обе женщины, внимательно рассматривавшие ванну, являлись руководителями проекта. Их задачей было позаботиться о том, чтобы все, даже мельчайшие части идеально сошлись вместе и создали жизнеспособное существо. Требования к ним были огромны. Харбисон не являлась биологом, но должна была быть экспертом в биологии. Гилеад не была инженером по конструированию искусственного скелета, но обязана была знать о костях не меньше.

В качестве команды они были подобраны намеренно. Ни одна не превосходила другую по должности. Ни одна не могла отменить приказы своей напарницы. Низкорослая, живая Гилеад и более высокая, плотная бывшая футболистка Харбисон работали вместе потому, что обязаны были это делать.

Никто в команде Уолтера не возражал против того, чтобы ими руководили две женщины. Корпорации, главным интересом которых являлись деньги, давным-давно отменили допотопные фантазии вроде мужского превосходства. Если бы кто-нибудь доказал, что мутант с Марса способен должным образом поднять нижнюю границу дохода компании, подобное создание наняли бы незамедлительно. И, скорее всего, с предложением премии.

И Харбисон, и Гилеад уже долгое время работали на «Вейланд». Как старшие руководители, они были лично знакомы с Питером Вейландом и сожалели о его утрате, но ни одна из них не позволяла этой трагедии влиять на работу, которая представляла собой, вероятно, самый восхитительный и вдохновляющий проект на всей планете.

На протяжении тысячелетий говорилось – иногда серьезно, иногда в шутку – что никто не может сыграть роль Бога. Работа над проектом «Уолтер», а до того – над его предшественником, Дэвидом, подходила крайне близко к тому, чтобы оспорить это заявление.

На пути они столкнулись со многими, очень многими неудачами. Часто бывало так, что на совете директоров поднимался вопрос о том, чтобы забрать финансирование у проекта «Дэвид» и вложить деньги в другие разработки компании. Каждый раз протесты и доводы этих счетоводишек отбивались гением лично Питера Вейланда.

Если приводились доводы о нехватке средств, Вейланд находил финансирование где-нибудь еще. Если они были организационными, он перемещал людей, нанимал, подкупал или еще как-то добывал необходимых работников. Если речь заходила о морали, он получал подобающее отпущение от религиозных авторитетов, к которым на тот момент относились благосклонно.

Таким образом, проект «Дэвид» неуклонно продвигался вперед. Иногда гладко, в других случаях через пень-колоду, но преодолевая все препятствия. Без силы личности Питера Вейланда и его репутации проект наверняка бы закрыли. Со временем он дал жизнь – буквально – Дэвиду.

К сожалению, Вейланд настоял на ускорении тестирования первого Дэвида, чтобы синтета выпустили достаточно быстро, и он смог бы присоединиться к загадочной и в итоге незавершенной миссии основателя компании в глубоком космосе. И Гилеад, и Харбисон предпочитали говорить о миссии «Прометея» как о «незавершенной», несмотря даже на то, что корабль и его команда практически всеми остальными – включая страховщиков экспедиции – считались потерянными.

Харбисон улыбнулась про себя. Питер бы порадовался, узнав, что большую часть страховых выплат направили прямо на финансирование проекта «Уолтер». Это дало финансовый толчок как раз тогда, когда он был необходим.

В отличие от прародителя серии – Дэвида, линия Уолтера будет готовиться без спешки. Не было основателя корпорации или еще какой-нибудь недосягаемой личности, которая подгоняла бы выпуск головной модели серии. Сам Хидео Ютани настоял на том, чтобы о серии «Уолтер» объявили официально только после того, как каждый из начальников департаментов подпишет отчет о готовности. С единственной оговоркой: рабочий синтет должен быть завершен вовремя, чтобы присоединиться к миссии «Завета».

И они не выбивались из графика. Уолтер-1 был почти готов к тому, чтобы его сочли завершенным и отправили на корабль-колонию. Даже одежду уже подготовили. Оказавшись на борту, он будет выглядеть и действовать, как и остальные члены команды, даже несмотря на то, что ему не потребуется есть, облегчаться или спать.

В то время как прочие сферы промышленности протестовали против продвинутых синтетов, Вейланд хотел разместить передвижной ИИ на борту каждого космического корабля. Они одновременно дополняли бы корабельный искусственный интеллект и служили удобным посредником между Матерью и человеческой командой.

Все было готово. Уолтер определенно был готов. Если бы его спросили, он бы ответил так же уверенно. Все отделы компании подписали отчеты о готовности. Все, кроме одного.

Харбисон посмотрела на свою коллегу – сверху вниз:

– Ты в последнее время не говорила со Штейнмецем?

Гилеад саркастически фыркнула.

– У меня ощущение, что я делаю это ежечасно. Он все еще не готов подписывать.

Харбисон, которая была чуть старше, чем Гилеад, выглядела разочарованной. В ее рыжих волосах плясал лунный свет: это был элемент прически, а не освещение четвертого подземного уровня. Когда она выйдет на солнце, отблески появятся и на бровях. Она упрямо использовала эту новинку даже несмотря на то, что та могла отвлекать других сотрудников от работы.

– Что на этот раз? – рыкнула Харбисон, нахмурившись. – Что-нибудь новенькое? Или он продолжает мямлить про те же старые страхи?

Харбисон не в состоянии была выносить дальнейшие разногласия. Не на этом этапе. Не в то время, когда «Завет» проходит последние приготовления перед отлетом.

Гилеад отвернулась от «джакузи» с путаницей проводов, труб и приспособлений и двинулась к ближайшему скоплению лифтов. Харбисон, с ее длинными ногами, легко догнала коллегу.

– Нет, ничего нового. Та же проклятая тема, раз за разом. Модификация нейронных связей, которые остались с первой модели Дэвида.

Харбисон подняла брови.

– Все еще? Я думала, эту проблему решили несколько месяцев назад.

– По всей видимости – нет. По крайней мере, не настолько, чтобы это удовлетворило доброго доктора. К сожалению, его соратники, кажется, с ним согласны, и в итоге задержки продолжаются, – она посмотрела на коллегу. – Ты все еще переживаешь о превышении расходов?

– Уже нет.

Они вместе вошли в лифт. Гилеад позволила панели управления распознать ее личность и запросила перенос на нулевой этаж. Согласно принятым мерам безопасности, ни один лифт не мог добраться с подземных уровней до трех верхних напрямую. Все вынуждены были делать пересадку со сменой лифта.

– В текущий момент все, что имеет значение – это доставка первого Уолтера на «Завет», – продолжила Харбисон. – Если бы деньги могли решить эту проклятую проблему, она бы уже решилась, и с концами. Я бы отдала приказ через голову Штейнмеца, но его разработчики закатят истерику, инженеры, вероятно, встанут на дыбы, и в итоге информация об этом неизбежно просочится. У СМИ будет урожайный день, – она вздохнула.

Лифт добрался до нулевого этажа.

– Поэтому мы подождем. Мы можем подталкивать Штейнмеца с его командой, но мы не можем их обойти и выдать официальный приказ о вводе модели в эксплуатацию, – пробурчала Харбисон себе под нос.

Они повернули налево и зашли в свободный лифт, который мог доставить их на третий уровень.

– Я действительно начинаю ненавидеть неврологов, – закончила она.

Гилеад согласно кивнула.

– Их задерживает какая-то несообразность, но это кажется такой мелочью. Я прошлась по этим особенностям, – большой палец ее левой руки нервно крутил кольцо на указательном пальце. Туда и обратно, туда и обратно.

– Мне не нравится, когда ученые начинают шутить о метафизике.

– Мне тоже.

Лифт доставил их на третий этаж. Освещение на верхних уровнях комплекса, в противовес искусственному свету нижних этажей, по большей части оставили естественным, только подстроили и отфильтровали для удобства.

– Хотела бы я, чтобы они занимались своим железом, а прочее оставили программистам.

Низкорослая женщина скорчила гримасу.

– Не существует железа, которое подсказало бы запутавшемуся синтету, что и в какой момент делать. Этику нужно загрузить. Не так уж это отличается от людей, в самом деле, – она повернулась по направлению к своему кабинету, который располагался в юго-западном углу здания. – Давай сделаем так: я снова попинаю Штейнмеца, напомню ему, что «Завет» не может улететь без синтета.

– Может, – напомнила ей Харбисон. – Главный ИИ корабля способен справиться с путешествием самостоятельно.

– Вполне вероятно, – согласилась Гилеад, – но «Вейланд-Ютани» не справится с негативным образом в обществе, а я совершенно определенно не перенесу потока неудовольствия из Токио.

– Это верно, – нахмурилась Харбисон. – Кстати, о приказах. Меня раздражает все это усиление безопасности. Казалось бы, соруководитель этого отделения мог бы завести машину в гараж без процедуры сканирования.

– Понимаю, – посочувствовала Гилеад. – Не знаю, в чем там дело, но они работают без оглядки на ранг или должность, – она улыбнулась. – Посол из Токио говорил мне, что это лишь временная мера.

– Будем надеяться, он прав, – Харбисон, которая двинулась в другую сторону, оглянулась на коллегу через плечо. – Нам не нужны дополнительные задержки. Думаю, будет лучше, если я сама поговорю со Штейнмецем. Я наблюдала за ним, когда вы находились рядом. Ты действуешь ему на нервы.

Гилеад рассмеялась.

– А казалось бы, инженер-невролог должен уметь с этим справляться.

* * *

Глава департамента неврологического проектирования из подразделения «Вейланд-Ютани» в Большом Лондоне сидел в своем кабинете. Лесса Штейнмеца нельзя было назвать крупным человеком. Сейчас, когда Лесс сидел у рабочего терминала и следил одновременно за тремя мониторами со свежей информацией, он так съежился, что казался даже еще меньше, чем в действительности. Удивительно для человека, которому больше семидесяти лет и который при этом все еще находился на переднем крае разработок в избранной специальности, но он испытывал консервативную привязанность, граничащую с манерностью, к таким вспомогательным устройствам, как маленькие круглые очки и слуховой аппарат. Хотя последний, по крайней мере, был практически невидимым.

Презрение к использованию фолликулярных усилителей или препаратов привело к тому, что он был совершенно лыс. Это Лесс объяснял скорее практичностью, чем научным подходом. За безволосой головой проще было ухаживать. Харбисон подозревала, что существовали и другие физические атрибуты, с которыми Лесс в равной мере был бы рад расстаться, если бы удаление проходило просто и безболезненно.

Хотя она и не привыкла ждать, Харбисон терпеливо стояла, сложив руки на обтянутой темно-зеленым платьем груди. Лесс продолжал работать до тех пор, пока какое-то движение, или звук, или, возможно, запах не заставило его оторваться от задачи. В случае Штейнмеца никогда нельзя было быть уверенным, на что именно от отреагировал. По большей части он, подобно многим другим инженерам, обитал в другом измерении.

– А. Я не заметил, что вы тут стоите, Елена, – он выглядел неуверенным и явно рассерженным из-за того, что ему помешали, но тем не менее говорил вежливо. Этикет был обременительной необходимостью при работе с другими людьми. – Не присядете?

Харбисон опустилась в ближайшее кресло, которое в этом кабинете выглядело таким же лишним, как филигранно сработанное мусорное ведро без выброшенной в него бумаги.

– Лесс, – начала она. – Мы приближаемся к перекрестку. Под «нами» я подразумеваю компанию. Под компанией я имею в виду тебя, меня и всех сотрудников, назначенных на проект «Уолтер».

Он улыбнулся ей, блеснув старомодными линзами. Для такого маленького невзрачного человека он обладал очень проницательными черными глазами.

– На пути разработки Уолтера нам встретилось много перекрестков. И все их мы… так сказать, перешли.

Харбисон уставилась на него в ответ, и ее изначально хрипловатый голос зазвучал еще ниже.

– Тогда в чем задержка, Лесс? В чем причина непрерывных отсрочек в твоем отделе? – она не сказала: «у тебя». Это было бы бестактно. Хотя подумала, что, вероятно, Лесс не отреагировал бы в любом случае.

Подняв руки, он вдумчиво поправил очки.

– Чтобы выпустить Уолтера, нам нужно быть абсолютно уверенными в каждой нейронной связи, каждом установленном воспоминании и кусочке информации. В том, как это все взаимодействует.

Харбисон сжала губы. Это все было ей известно. Они с Гилеад об этом знали с самого начала проекта. И повтор очевидного не казался сейчас подходящим ответом.

– Ты – инженер. Говори точнее.

Лесс глянул на мониторы, словно испытывая желание переселиться внутрь.

– Все еще присутствуют некоторые аспекты мыслительного процесса синтета, которые некоторым из нас не нравятся. Не совсем. Было бы достаточно просто их заглушить или даже полностью удалить соответствующие установки из коры головного мозга. И все же невозможно гарантировать, что синтет окажется полностью работоспособным, если его нейронное плетение выполнено не на сто процентов, – Лесс пытался избежать назидательного тона с женщиной, которая была, в конце концов, его начальником в компании.

Когда она не ответила, он продолжил:

– Допустим, что на «Завете» возникнет ситуация, которая потребует от синтета определенных действий. Если мы удалим или деактивируем зоны, которые нас тревожат, это может привести к тому, что синтет не сможет отреагировать наиболее эффективным образом. Пусть ситуация все-таки разрешится успешно, но это потенциально займет больше времени, и результат будет далек от идеального. Таким образом, мы зажаты между желанием создать серию «Уолтер» настолько безупречной, насколько это возможно, и избежать определенных… гипотетических неприятностей.

Женщина отмахнулась.

– Я читала выжимки исследований вашего отдела, а также выводы. Как и Гилеад. Мы согласны в том, что там нет достаточных доводов для обоснования задержки всего проекта. Беспокойство, которое ты выражаешь, как раз гипотетическое.

Он пожал плечами.

– Все опасности, которым подвергаются корабль-колония и его экипаж, гипотетические – до тех пор, пока они не воплотятся в жизнь.

Несмотря на намерение сохранять спокойствие, Харбисон почувствовала, что начинает злиться.

– Слишком много науки!

– Верно, – Штейнмец оставался раздражающе бесстрастным. – Но не техники.

Харбисон поднялась и начала мерить шагами офис, словно преследуя невидимую добычу.

– И не экономики, но мне приходится иметь с ней дело, – она остановилась так резко, что Штейнмец вздрогнул. – Я скажу, как сейчас обстоят дела, Лесс, и не гипотетически. Если мы не подпишемся под проектом «Уолтер», существует вероятность, что «Завет» уйдет без синтета. Все сходятся в том, что для корабля было бы лучше иметь его на борту – даже с недостатками, – чем не иметь вовсе. Этого хотел бы капитан Брендон. Еще важнее, что этого хотел бы Хидео Ютани.

В кабинете наступила тишина. Инженер размышлял.

– А если я откажусь подписывать?

Харбисон уже открыла рот, чтобы ответить, но передумала и решила попробовать новый подход к этому упрямцу – в надежде, что он не поймет, что она блефует.

– Тогда проект «Уолтер» закроют из-за нехватки финансирования, а тебя и твою команду раскидают по другим проектам компании, – она улыбнулась плотно сжатыми губами. – По менее интеллектуально увлекательным проектам. Возможно, с аналогичными зарплатами, но меньшими, гораздо меньшими возможностями совершить прорыв в неврологическом проектировании, – она понизила голос. – А ведь существует еще Нобелевская премия, – ее лицо скривилось. – Гипотетическая, разумеется. Все пойдет прахом.

Подняв глаза, он впился в нее взглядом.

«Если бы существовала такая штука, как черный лазер…» – подумала Харбисон.

– Вы на меня давите, мисс Харбисон.

Она не поморщилась.

– Разумеется. Что мне еще остается, если разум и логика не сработали? Или ты считаешь, что мы с Гилеад не подвергаемся еще большему давлению со стороны вышестоящих?

Штейнмец откинулся назад и медленно кивнул.

– Признаю, что не учитывал этого, когда рассматривал ваше положение.

– Зачем это тебе? – она указала на три монитора, заполненные диаграммами и настолько таинственными сообщениями, что их значение оставалось тайной для всех, кроме немногочисленных специалистов. – Вы с командой так сосредоточились над вашей частью проекта «Уолтер», что отбросили все прочее.

Харбисон подошла к инженеру и положила руку ему на плечо. Штейнмец едва не съежился.

– На нас на всех сильно давят, чтобы мы завершили проект, Лесс. Все остальные отделы, от физического сложения до зрения и внутренней стабилизации, дали добро на выпуск. Остался только ваш, – Харбисон убрала руку, и инженер расслабился.

– Ты понимаешь наше положение, мое и Гилеад, – продолжила она. – Если даже забыть о финальной загрузке данных, синтета скоро нужно будет отправить на борт. Очень скоро. Иначе он не сможет полноценно объединиться с корабельным ИИ, известным как Мать. Все заинтересованные люди хотят, чтобы это произошло. Мы с Гилеад, капитан Брендон, СМИ, команда «Завета». И, что важнее всего, этого хочет Хидео Ютани.

При всей своей серьезности, Лесс Штейнмец не был лишен чувства юмора.

– Почему у меня появляется ощущение, что независимо от того, что я скажу и сделаю, это все равно произойдет? – он прикрыл рукой рот и негромко прокашлялся. – Иногда мне кажется, что следовало бросить инженерное дело и присоединиться к медицинской практике отца во Франкенштейне.

Это захватило Харбисон врасплох.

– Где?

– Франкенштейн. Это небольшой город в горах к западу от Гейдельберга, – он принял мечтательный вид. – Прелестное маленькое местечко на дне глубокого извилистого каньона. Там даже есть разрушенная крепость на утесе над городом, и… – он прервался, потом заговорил снова: – Жизнь – это путь, выстланный иронией. Не верь тем, кто скажет, что это не так.

Харбисон резко вернулась к настоящему.

– Решение за тобой, Лесс. Оставляю тебя с наилучшими на свете пожеланиями. Подпишешь ли ты, глава отдела, свою часть отчета о проекте «Уолтер» или рискнешь его закрытием? – она постаралась интонацией выразить неизбежность такого исхода. – Ты понимаешь, что как только отдел закроют, работу передадут другим, и первый Уолтер в любом случае отправится на «Завет»?

Штейнмец проницательно на нее посмотрел.

– Я не уверен, что ты пойдешь на такой риск. Любой провал неверно оцененного синтета может поставить под угрозу всю миссию. А это, в свою очередь, подвергнет риску все будущее «Вейланд-Ютани».

Она не стала оспаривать этот анализ.

– Все так, с поправкой, что доклад о подобном происшествии из дальнего космоса на Землю займет столько времени, что ты, я и сам мистер Ютани умрем задолго до того, как наступят последствия.

Про себя она добавила: «И никакого рассмотрения твоей кандидатуры на Нобелевскую премию, Лесс Штейнмец».

Внезапная новая мысль заставила ее добавить:

– Ты думаешь, что подобное могло произойти с миссией «Прометея»? Ошибка синтета Дэвида?

Он отвел взгляд.

– У нас определенно нет способа узнать, что произошло с Питером Вейландом и его кораблем. В глубоком космосе возможно все что угодно. Весьма вероятно, что мы никогда этого не узнаем, – Штейнмец снова посмотрел ей в глаза. – Поскольку он был первым в своем роде, с Дэвидом всегда были… сложности. Именно их мы с моей командой, работая сверхурочно, пытались найти и разрешить. Мы считаем, что это нам удалось, но мы пока что не уверены на все сто процентов.

Харбисон снова поджала губы.

– Ты мог бы сказать, что твоя команда уверена на девяносто девять процентов? Восемьдесят девять?

Она ждала ответа. Инженер заговорил, когда она уже почти поверила в то, что этого не произойдет. Заговорил с очевидной неохотой.

– Что-то в этом духе. Хотя мне больно это говорить.

– Почему? Ты – инженер, а не математик. Тебе позволительно определенное отклонение.

С чувством удовлетворения она отвернулась и направилась к двери.

– Если бы ты строил мост, а я бы спросила, простоит ли он тысячу лет… если бы ты ответил, что можешь гарантировать только девятьсот и еще девяносто пять – я была бы вполне довольна.

– Только если бы это не ты ехала по мосту в девятьсот девяносто шестом году, – пробурчал Штейнмец.

Харбисон почувствовала, что довольно она с ним нянчилась и умасливала.

– Ты подпишешь выпуск Уолтера?

Долгий миг ей казалось, что вся эта встреча, как и многие другие до нее, закончится ничем. Наконец инженер кивнул, но не глядя на нее. Его внимание снова полностью занимали мониторы.

– Дай мне с командой еще неделю. Я верю, я надеюсь, что к этому времени мы сможем закрыть все оставшиеся пробелы.

– Я в тебя верю, – стоя в дверном проеме, она оглянулась. Голос Харбисон был твердым. – У тебя есть двадцать четыре часа. Ты умный человек, Лесс. Очень умный человек. Собери его.

* * *

Дверь закрылась, оставив Штейнмеца наедине с его мыслями. Перед ним продолжали сиять три монитора. Факты, графики, и на одном – лицо. Лицо Уолтера.

Рядом с ним отображалось лицо его предшественника, Дэвида.

Оставалось решить только несколько с виду небольших проблем. Он твердо сказал себе, что их разрешат. Согласно сказанному Харбисон, у него не было выбора.

Два лица, смотревших на него в ответ, были идентичны. То, что скрывалось за ними, одинаковым не являлось. Маленькие, крохотные отличия. Штейнмец провел рукой по черепу и положил ладонь на шею.

«Удачно вышло», – подумал он.

Удачно вышло для Харбисон, для Гилеад, для капитана Брендона и его команды, и для тысячи с лишним колонистов, которые связали свое будущее с неизвестной дальней планетой. Повезло им, что Лесс Штейнмец любил свою работу. Он склонился над мониторами.

Он сделает так, чтобы Уолтер заработал.

* * *

Слишком много смертей. Слишком много умирающих.

Он знал, что видит сон, но не мог проснуться. Никогда это у него не получалось. Сюжет всегда проигрывался до конца. Сон был пыткой, потому что он никогда не знал, когда видения придут. Так же, как не знал точно и того, откуда они берутся или почему он их видит. Если вообще в этом был какой-то замысел, или игра разума, или генетика, или атмосфера, или хоть что-то, позволяющее ему – единственному из всех людей – это видеть.

Бесконечно их претерпевать.

Иногда обитатели его видений были настолько реальными, настолько близко, что он был уверен: стоит потянуться, и можно будет до них дотронуться. Жертва, изодранная, окровавленная, выпотрошенная, с оголенными костями. Или один из беспощадных и ужасающих убийц. Он не мог выбирать, потому что был беспомощен. Выбирать, что делать в видении, он не мог так же, как и решать, видеть ли их вообще.

Подсознательно он знал, что в комнате присутствуют и другие люди. Они часто оказывались там, когда он просыпался. Они утешали его, промокали лоб, регулировали его дыхание и наблюдали за жизненными показателями. Они делали записи, толковали их, создавали рисунки и анимации по его крикам. Несмотря на всю возможную точность, рисунки не в состоянии были равняться с тем, что он видел во снах. Даже самые жуткие из них.

Но этого страха хватило, чтобы убедить остальных. Чтобы завербовать их. Чтобы убедить, что нет такой жертвы, которая не стоила бы того, чтобы предотвратить воплощение его снов в реальность. Новобранцы были храбрыми, преданными.

Некоторые также были немного безумны, но это никоим образом не уменьшало их эффективности. Скорее даже помогало. Когда противостоишь ужасам вне человеческого понимания, небольшой дисбаланс психики помогает сделать их более терпимыми.