– Тамплиер? – с ужасом выдохнул Габриэль.

Саймон помнил, что герцог Алансонский казался Лаксарту старым, умудренным жизненным опытом, но и сам Габриэль уже не был юнцом.

– Ассасины могли спасти Жанну в любой момент, – с горечью произнес герцог. – Но они приняли решение этого не делать. Сколько бы я ни давил на де Меца и Иоланду, они отказывались и не объясняли причины.

– «Я боюсь только одного – предательства», – однажды призналась мне Жанна.

Герцог печально посмотрел на возмужавшего Габриэля:

– Я должен кое-что сказать тебе. Возможно, ты в это не поверишь, но знай: герцог Бургундский никогда не хотел смерти Жанны, тем паче никогда не приказывал казнить ее.

Габриэль, не принимая такого заявления, усмехнулся, выражая и раздражение, и обиду. Герцог Алансонский примирительно поднял руку:

– Пожалуйста, мой старый друг, выслушай меня. Конечно, герцог Бургундский хотел остановить Жанну. Ее действия были серьезной угрозой планам тамплиеров. Они не рассчитывали, что появится такая удивительная девушка, да еще и завладеет мечом Эдема. И взял ее в плен именно приближенный Филиппа Бургундского – Жан Люксембургский, герцог Линьи. Ты помнишь, как долго он ее у себя держал?

– Несколько месяцев, – сказал Габриэль и, помедлив, нехотя добавил: – С ней хорошо обращались. Но потом он продал ее англичанам!

– Тамплиеры преследовали цель дискредитировать Карла, – сказал герцог Алансонский. – Имя Жанны было неразрывно с ним связано. И если ее объявить еретичкой, это черной тенью ложилось на репутацию короля. По этой причине тамплиеры – бургундцы и англичане – решили обвинить ее в ереси.

– Суд, – зло усмехнулся Габриэль, – с заведомо предрешенным исходом.

– Да, ты прав, – подтвердил герцог, – судебный процесс, ее изобличение и признание виновной, шанс раскаяться и выйти на свободу через три, может быть, четыре года. Таков был изначальный план. Габриэль… все, что они хотели сделать, что им нужно было сделать, – это ослабить ее авторитет и влияние. Карл к этому моменту уже повернулся к Жанне спиной, со временем и народ сделал бы то же самое. – С нежностью в голосе он продолжал: – И она бы вернулась в Домреми. Вышла бы замуж. Нарожала детишек. Таков был план.

Даже сейчас, наблюдая за сценой вместе со всеми, Саймон помнил, как эти слова герцога рвали на части сердце Габриэля. Жанна дома с семьей. Возможно… возможно, с ним и их ребенком. Габриэль привалился спиной к стене и начал оседать, герцог подхватил его.

– Я… я не верю, – прошептал Габриэль.

Он не хотел верить, потому что осознание возможного счастья делало боль утраты невыносимой. Ассасины предали Жанну, а тамплиеры пытались ее спасти? Мир для него перевернулся с ног на голову.

– Во время суда решили еще раз проверить и убедиться, что Жанна девственница. И это подтвердилось. Каким чудом она могла сохранить свою невинность, если с ней в камере денно и нощно присутствовали стражники? Филипп Бургундский предупредил их, что они все будут казнены, если изнасилуют Жанну!

Габриэль растирал виски, пытаясь осмыслить все, что сказал ему герцог Алансонский.

– Но что случилось? Что привело к трагедии?

– Не что, а кто. Епископ Пьер Кошон и каноник Жан д’Эстиве. Они вознамерились сделать себе имя на этом процессе. Кошон хотел получить сан архиепископа Руана, и у него были личные счеты с Жанной. А д’Эстиве… – зло процедил герцог, – этот был просто садистом, он наслаждался чужими страданиями.

Габриэль не мог прийти в себя от потрясения, но герцог Алансонский был неумолим.

– Эта пара вызывала у Филиппа беспокойство. И в середине мая, за две недели до казни Жанны, он послал к ней в камеру герцога Линьи с предложением выкупить ее назад, если она даст согласие никогда не поднимать оружие против бургундцев или англичан. Но… она…

– Она решила, что это ловушка.

– Да. Филипп подумал, что все улажено, когда Жанна согласилась никогда впредь не надевать мужское платье. Но потом… о, Габриэль… – Герцог не мог говорить от горечи и негодования. – Кошон приказал стражникам забрать ее платье. Они оставили ей только мужскую одежду.

– Поэтому она снова «впала в ересь», – прошептал Габриэль, а потом твердо произнес: – И это стоило ей жизни.

– Жанна была слишком юной, чтобы понимать, что происходит вокруг. Она даже не была ассасином. Тамплиеры знали это. Она не должна была умереть, Габриэль. Ты помнишь Жака де Моле?

– Что? Да… помню… – Габриэль смущенно посмотрел на своего старого друга.

– Он установил строгие правила, которым должны были следовать все тамплиеры. – Карие глаза герцога вспыхнули решимостью. – Мы верим, что меч Жанны до этого принадлежал ему. И в руках Девы он работал так, как того хотел Жак де Моле. Его сожгли как еретика. И он бы ни за что на свете не пожелал, чтобы его орден казнил тем же способом девушку, которая обращалась с его мечом с такой любовью в сердце, как и он сам, пусть даже она и не знала ничего о тамплиерах.

– Зачем ты мне все это рассказываешь? – с напором и чуть не плача спросил Габриэль.

– Чтобы ты знал, что тамплиеры постоянно делали попытки предотвратить смерть Жанны. Орден не убивал ее, это сделали два корыстных и самолюбивых человека. Они шли на поводу собственных интересов и желаний, они были далеки от цели – улучшить род человеческий. И орден думает, что ты, возможно, заинтересован в том, чтобы восстановить справедливость.

Медленно Габриэль поднял голову. Лицо его посуровело, губы сжались в тонкую линию.

Изображение на экране снова сначала померкло, а затем сменилось другой картинкой. Пожилой человек сидит в кресле, слуга кладет ему на лицо салфетку, смоченную в горячей воде, выкладывает на столик небольшую бритву и мыло для рутинной процедуры.

Тень мелькает у слуги за спиной. Габриэль обхватывает рукой его шею и сжимает, пока перепуганный малый не отключается. Затем он хватает бритву и прижимает ее к горлу сидящего в кресле мужчины.

– Этьен? – раздался из-под салфетки недовольный голос Пьера Кошона. Голос по-стариковски тонкий и высокий, ни намека на некогда зычного оратора, который своими каверзными вопросами долгими часами мучил полуголодную, изнуренную девушку.

– Это не Этьен, – ответил Габриэль. – Ты меня не знаешь, я всего лишь тень. Свидетель того, что ты сделал с Жанной Девой. Твои хозяева побеспокоились, чтобы ты остался жив, но сейчас… они решили, что пришло время убить старого пса.

Саймон знал, как сильно Габриэль хотел это сделать. Но он не успел распороть горло Кошона – тот дернулся, ахнул, схватился за сердце, приподнялся и рухнул в кресло уже безжизненным трупом.

– Габриэлю не суждено было убить Кошона собственными руками, – сказал Саймон. – Жану д’Эстиве повезло меньше. Его тело нашли в сточной канаве, с горлом, перерезанным очень тонким и острым лезвием. Среди простого народа пошла молва, что его постигла Божья кара за убийство Жанны д’Арк.

Хэтэуэй на мгновение замолчал, готовый выслушать возражения. Но их не последовало. По лицам товарищей он не смог прочитать ровным счетом ничего; тамплиеры, как никто в мире, умели казаться непроницаемыми. Молчание дало Саймону право продолжать.

– В самом начале я просил вас запомнить три момента. – Он вновь воспользовался пультом и пролистал кадры. – Послание де Моле, обратите особое внимание на изображение солнца и надпись на латыни. Мешочек, который висел у Жаны на шее. И то, что происходило с мечом, когда он оказывался в ее руке. К ним я хочу добавить еще два момента: утверждение Теража, что сердце Жанны в огне не горело, и то, что Филипп Бургундский неустанно предпринимал попытки сохранить Деве жизнь и пришел в ярость от того, как сильно пострадал орден тамплиеров от предательства двух корыстных судей.

Саймон еще раз нажал кнопку пульта. На экране появилось новое изображение, на этот раз не фрагмент из записи «Анимуса», а фотография выбитого на стене послания Жака де Моле.

– Посмотрите на солнце, – сказал он. – Здесь оно в виде углубления. Это тайник, туда что-то положили и закрыли сверху… и тот, кто должен был обнаружить этот тайник, нашел то, что там было спрятано. И это произошло до того, как Габриэль увидел послание. Думаю, я знаю, что там было.

Сердце Саймона учащенно забилось. Все зависело от того, что должно было сейчас произойти. Медленно он достал из кармана небольшой предмет, завернутый в носовой платок; предмет лежал в кармане какое-то время, тихо источая спокойствие, усмиряя круговерть мыслей в его голове. Профессор положил предмет на стол и развернул его.

Среди членов Внутреннего Святилища пробежал шепоток, все подались вперед, чтобы получше рассмотреть то, что открылось их глазам. Это был ярко светящийся красный шарик размером с крупную виноградину, он ритмично пульсировал. Саймон видел, как сидевшие за столом тамплиеры заметно расслабились. Шарик не подавлял их волю. Но они чувствовали его излучение и реагировали на него.

– Я назвал его Сердцем, – сказал Саймон. Это Сердце меча. Это «сердце» Жанны, которое не горело. Оно делало меч тем, чем по праву владели Жак де Моле и Жанна д’Арк, но не Жермен.

Саймон спокойно рассказывал историю Сердца. Некогда оно было неотъемлемой частью меча Эдема. Де Моле хранил его отдельно, если меч не использовался в сражении, чтобы не потерять или не отдать врагу частицу Эдема в случае предательства. Каким-то образом – Саймон не знал, как именно, – де Моле сохранил Сердце при себе, когда его заключили в донжон форта Кудре. Он выбил в стене башни отверстие, положил туда Сердце, сверху замазал тайник штукатуркой, которая, по всей видимости, также тайно попала в башню. Он сумел предупредить тех, кто знал латынь, как использовать Сердце: «Если сердце крепкое, оно не разобьется».

– Он верил, что тот, кому это суждено, обязательно найдет Сердце, что оно само призовет этого человека. И столетие спустя этот человек появился, это была Жанна д’Арк. Надпись на латыни должна была сбить с толку несведущего. Неверным было прочтение: «Если сердце крепкое, оно – твое сердце – не разобьется». Эту фразу следует понимать так: «Если сердце крепкое, он – меч Эдема с Сердцем внутри – не разобьется». По иронии судьбы Жанна была неграмотной.

Его сообщение не произвело особого впечатления на Стернса, Килкермана и, разумеется, Риккина, но остальные проявляли уже не настороженную подозрительность, а глубокую заинтересованность.

– Это произошло в Шиноне, когда Габриэль впервые увидел на шее Жанны мешочек. Она временно поселилась в башне Кудре, там ее призвали найти Сердце, спрятанное в тайнике. Я уверен, что в мешочке она хранила не только семейное колечко, но и Сердце. Талисман был на ней, когда она впервые прикоснулась к мечу, и артефакт активизировался в непосредственной близости к Сердцу – источнику питания. Скорее всего, потому, что он оказался в руках человека с большой долей ДНК Предтеч.

Таким образом, началась невероятная – по мнению многих, чудесная – череда побед Жанны д’Арк; сражения выигрывались благодаря военной стратегии, о которой она не имела никакого представления, и тому боевому духу, с которым солдаты следовали за ней. Этот меч питается не за счет завоеваний и страданий, а верой в то, что вершится правое дело. «Если сердце крепкое, оно не разобьется».

Саймон открыл футляр.

Меч сиял теплым золотистым светом, подпитываясь от находящегося рядом Сердца, но не в полную силу. Хэтэуэй взял меч в руки, с легкостью открутил головку эфеса и показал восхищенным тамплиерам, внимательно наблюдавшим за ним, что головка была полой и своими размерами точно соответствовала горящему Сердцу. Саймон вставил шарик на его место, прикрутил головку и, положив меч обратно в футляр, убрал руки.

– Во время казни Сердце было в мешочке на шее Жанны. Палач, которому так и не удалось его сжечь, выбросил его в Сену. Насколько вам известно, дайвинг – мое хобби. Я отправился на берег Сены, куда, я знаю, выбросили пепел Жанны.

Я не Жанна д’Арк, – сказал он. Голос его дрожал. «И пусть дрожит», – подумал Саймон. Они все являются свидетелями великого события, которое мир ждал долгие пять веков. – И я не Габриэль Лаксарт. Но и у меня тоже есть ДНК Предтеч. И как Габриэль почувствовал меч, зарытый под алтарем, так и я почувствовал Сердце, желавшее быть найденным на дне Сены. Мне потребовалось время… но я его нашел.

Сердце на много столетий покинуло свой дом. И меч все это время не держал в руках тот, кто понимает его истинную природу.

Саймон обвел взглядом тамплиеров, своих товарищей, без надежды на то, что и они, как и он, увидят и поймут.

– Повторюсь, я не Жанна д’Арк, но после всего, что я видел, после всего, что перечувствовал через воспоминания Габриэля, все, что я узнал об ордене, принадлежностью к которому в течение нескольких веков гордились мои предки и служению которому я сам посвятил свою жизнь, как и вы все, я уверен, что могу сказать здесь в этот момент, что мое сердце крепкое и… очень, очень наполненное.

Саймон Хэтэуэй протянул руку, взял меч и высоко поднял его над головой.

И вдруг свет – яркий, благородный, очищающий – заполнил зал заседаний. Свет омыл всех, от Хэтэуэя до Риккина, от Рейдер до Инглэнд. Неожиданно Саймон почувствовал, будто бремя жизни – многих жизней – свалилось с его плеч. Все молча, пораженные, смотрели на него.

Сияние не было таким ослепительно-ярким, каким видел его Габриэль Лаксарт. Все же Саймон не был Жанной д’Арк.

Но он верил в истинное предназначение меча. И меч это знал.

– Вот чем должен стать орден тамплиеров! – воскликнул Саймон, радость и уверенность кипели в его крови. – Оружием, если в том есть надобность, и всегда – вдохновением. Светочем для человечества в те минуты, когда свет крайне необходим. К этой цели шел Жак де Моле. Именно поэтому меч вспыхивал от прикосновения Жанны. И именно поэтому, если вы сочтете мои слова ложью, а мои действия ересью, я с радостью приму смерть, как все те, кто прежде владел им, – невинно обвиненные и отдавшие свою жизнь за то, во что я верю всем сердцем.

Держа меч, Саймон посмотрел в глаза каждому члену Внутреннего Святилища.

– Лезвие меча острое, его сила возрождена. Это прекрасное и смертельное оружие. Тот из вас, кто твердо верит в мою ересь, кто думает, что его сердце крепкое, пусть поразит меня этим мечом!

Ни один из членов Внутреннего Святилища ордена тамплиеров – восемь высочайших из самых высоких – не сделал движения в сторону меча.

– Я призываю снять с Саймона Хэтэуэя все обвинения.

Профессор посмотрел на экран, пораженный словами Отсо Берга. Лицо человека, которого Саймон всегда считал бездушным убийцей, просветлело от явленного чуда.

– Я присоединяюсь, – сказала Агнета Рейдер. Внешне она была спокойна и только быстро моргала. – Саймон, вы сделали все, что обещали неделю назад. Если вы и взяли собственность ордена, то лишь для того, чтобы воссоздать ее целостность. И я согласна. Некоторые из наших методов не вполне соответствуют тому, что олицетворяет собой меч Жака де Моле.

Не все лица озаряло понимание. Риккин, Стернс, Граматика и Килкерман сидели молча, похожие на статуи. Наконец генеральный директор с трудом разомкнул губы:

– Саймон, вы предложили нам богатую информацию к размышлению. Но сложно спорить с успехом. Вы можете организовать работу Центра исторических исследований, как посчитаете нужным, и «Анимус» в вашем распоряжении. Но сейчас, если вы не возражаете… я бы хотел получить свой меч назад.

За столом засмеялись, и это ослабило магию меча. Его свечение ослабло, но не погасло. С глубоким почтением, хотя и неохотно, Саймон положил меч в футляр, закрыл его и протянул Риккину.

Он не мог не заметить, что генеральный директор «Абстерго индастриз» так и не прикоснулся к мечу Жака де Моле.