Саймон, усталый и опустошенный, ввалился в свою квартиру и рухнул на диван. Он даже не подозревал, насколько истощились его силы за последнюю… неделю? Десять дней? Он потерял счет времени. Но мир вновь возвращался в правильное русло, или, возможно, только сейчас все наконец стало правильным.
Жучки из его офиса и квартиры исчезли. Пул вернулся в «Бурю», сияя от неожиданно свалившегося на него счастья – он получил звание лучшего официанта года и провел отпуск в Эдинбурге. Бен Кларк, юный американский вундеркинд, которого Анайя обучала как своего преемника, с тех пор как Саймон сбежал с мечом, тоже куда-то исчез и больше не появлялся. И даже швейцар у дверей дома Хэтэуэя вернулся из какого-то таинственного отпуска.
Сразу же, как только заседание Внутреннего Святилища закончилось, Саймон позвонил Виктории и облегченно выдохнул, узнав, что за время его отсутствия ни она, ни Анайя не попали в поле пристального внимания.
– Думаю, они прежде хотели выяснить, что со мной случилось и куда я исчез, – сказал Саймон Виктории.
Он звонил ей с одноразового телефона, решив, что некоторые из недавно приобретенных привычек стоит сохранить.
– Я тоже так считаю, – согласилась с профессором доктор Бибо. – Все как обычно. Я вернулась в «Аэри», должна признаться, я соскучилась по этой работе, но наше путешествие в «Анимусе» ни на что не променяю.
– И я тоже. – Саймон помолчал. – Я… Виктория, я недостаточно выразил тебе свою благодарность. Ты все время прикрывала мою спину, хотя я не всегда это видел и понимал. У меня давно не было такого хорошего друга. Я так и не успел сказать тебе это лично.
Но она знала. И когда заговорила, он чувствовал в ее голосе искренность и теплоту.
– Поэтому с радостью приглашаю тебя к себе, приезжай, посмотришь, чем мы тут занимаемся. Молодые ребята, с которыми я здесь работаю, просто потрясают – настолько они незаурядные.
– Но не настолько, как Жанна и Габриэль, – сказал Саймон и почувствовал, что губы расплываются в улыбке.
– Ни одного, чтобы с ними сравниться, – ответила Виктория. – Но ты все же приезжай.
– Обязательно, – пообещал Хэтэуэй, пообещал искренне, а не из вежливости.
– О, очень хочется знать, каким чудом тебе тогда удалось сбежать?
Саймон рассмеялся:
– Совершил прыжок веры и приземлился прямо на навес летней веранды «Bella Cibo». За что мне выставили нехилый счет, кстати говоря.
Все то время, что он считался пропавшим, а на самом деле находился во Франции, Саймон оставался на связи с Анайей. Ей каким-то образом удалось сделать для него фальшивые документы для поездки в Руан и беспрепятственного возвращения в Лондон. Так что он знал, что с ней все в порядке. Но после возвращения он ей не звонил и сейчас чувствовал себя очень неловко. И хотя Капитан Америка таинственным образом исчез в неизвестном направлении, Саймон знал, что Анайя по-прежнему планировала получить работу в «Абстерго индастриз»; к их обоюдному удивлению, предложение не было фикцией.
Несмотря на свою усталость, Саймон не мог предаваться отдыху. Прежде чем он это осознал, он уже ехал назад, в офис «Абстерго». Его пропуск был обновлен, и, как Риккин обещал, ему обеспечили беспрепятственный доступ к «Анимусу».
Было как-то необычно оказаться в зале «Анимуса» после полуночи и без Виктории. Хэтэуэй отлично понимал, что входить в зал одному не следовало бы. Но к этому моменту накопленный технический опыт и сила воли давали ему уверенность, и он знал, что может совершить последнее путешествие в прошлое без мониторинга своего физического состояния.
Саймон произвел нужные настройки, ввел параметры, пусть с трудом, но застегнул на себе все страховочные ремни. Вспомнил слова Виктории: «Если хочешь рискнуть и получить серьезные травмы, можешь не застегивать ремень на спине». Справедливое предостережение. При известной доле везения симуляция не окажет пагубного воздействия на физиологические процессы в его теле. Ну, если все же это случится, он знал, как произвести рассинхронизацию. Ощущения малоприятные, но это все же лучше, чем получить серьезные травмы.
Привычно заклубился туман, окутывая Саймона, он приготовился к путешествию в прошлое.
Габриэль стоял, привалившись к арочному проему ворот, и смотрел на огромную, круглую как шар луну. Он вернулся в отцовский дом сразу же после неудачной попытки убить епископа Кошона. Габриэль жаждал отмщения, и этот ничтожный человек бесспорно его заслуживал. Но Бог – или дьявол – распорядился иначе и забрал душу Кошона, не дав Габриэлю перерезать ему горло. Молодой мужчина увидел в этом знак. И с герцогом Алансонским после той встречи они больше не виделись.
Тамплиеры приглашали его вступить в орден, но Габриэль понял, что он ничего больше не хочет – только вернуться домой, к отцу, мачехе и их детям. Огонь мести воспылал в тот самый миг, как Жанна взошла на костер. Душа Габриэля нестерпимо болела, и он боялся, что эта боль не утихнет никогда.
Он попрощался с герцогом Алансонским и дал клятву, что в борьбе тамплиеров и ассасинов не примет ни одну из сторон. В прошлом году под Рождество он вернулся в Бюре-ан-Во. Минуло тринадцать лет с тех пор, как Жанну д’Арк привезли в Руан. Он обрел покой в лоне семьи, но душевная рана не заживала.
Сегодня ночью Габриэль проснулся около полуночи, сердце тоскливо заныло, когда он вспомнил ту ночь в начале лета и тот короткий разговор с Жанной, так его поразивший. «Прошло пятнадцать лет», – подумал он, сейчас ему было за тридцать. И двенадцать лет прошло с тех пор, как сожгли Жанну. Его убеждали, что со временем ему станет легче, многое забудется. Легче не стало. И он ничего не забыл. И никогда не забудет.
– Совершаешь всенощные бдения?
Габриэль замер. Он слышал свое шумное учащенное дыхание, зажмурился, чтобы сдержать слезы, но они хлынули горячим потоком. Он сходит с ума? Он слышит голоса Жанны? Он видел, как она умирала, самой страшной смертью – страшнее нет на земле. И это не могла быть Жанна. Но это не имело никакого значения. Сейчас не было в мире безумца счастливее Габриэля.
– Жанна? – Он повернулся в сторону голоса и открыл глаза.
Сквозь пелену слез он смотрел на лицо, освещенное полной луной, – лицо, которое он так беззаветно любил и которое никак не ожидал вновь увидеть. Габриэль ахнул, рванулся к ней, упал на колени, вцепился руками в ее платье, не веря реальности шерстяной ткани в руках.
Жанна тоже опустилась на колени. Ее руки обняли его и продолжали обвиваться вокруг, пока он безутешно рыдал, уткнувшись ей в шею.
– Это я, – сказала она. – Это действительно я.
Долго они стояли, не проронив ни слова, упершись коленями в твердые камни улицы. Наконец Габриэль поднял голову и посмотрел на ее лицо в серебристом свете луны, схватил за руки и крепко сжал, все еще боясь, что она, как призрак, исчезнет, а Жанна – Жанна, Жанна! – начала рассказывать, что же с ней случилось.
Утром в день казни к ней в камеру пришел монах Мартин Ладвеню, он потребовал принести ему епитрахиль, чтобы причастить Жанну должным образом. Они в камере остались одни. Монах предложил Жанне выпить что-то густое и сладкое. Она проснулась уже ночью, и первое, что увидела, было улыбающееся лицо де Меца, рядом стояли еще какие-то люди, ей незнакомые. Все они были в капюшонах и не хотели, чтобы она видела их лица.
– Он сказал, что помнит свой обет верности, что не забыл меня, что со своими друзьями спас меня, но… Габриэль… Флер…
В первое мгновение Габриэль ее не понял. Затем чувство вины, ужас и жаркая волна стыда окатили его, в животе сделалось неприятно пусто, и ком подкатил к горлу. Как зол он был на Флер, проклинал ее имя, называл ее трусихой, а в конечном счете она оказалась самой преданной из всех, кто окружал Жанну, и самой смелой.
– Я думал, это ты сгорела на костре, – прошептал Габриэль, все еще не веря, что Жанна жива. Радость ее спасения всегда будет омрачена невероятной жертвой Флер. Он вспомнил слова белокурой девушки о том, что Жанна полностью изменила ее жизнь и привела к Богу, что до конца своих дней она будет благодарна Жанне за несколько месяцев истинного душевного покоя. – Я… я видел… – Габриэль замолчал. Что он видел? То, что он и все остальные ожидали увидеть, – худенькая голубоглазая девушка в митре, закрывавшей ей пол-лица, распухшего, в кровоподтеках, голова для унижения обрита, которая, умирая, выкрикнула имя Христа голосом, который Габриэль не узнал. Была одна вещь, которой, как оказалось, Флер не смогла пожертвовать, скрывая подмену. Мешочек Жанны висел на ее тонкой шее, почти, но не целиком спрятанный в складках одежды.
Теперь Габриэль понял, что «солдатами» в латах были ассасины – скрывайся у всех на виду, – поставленные так, чтобы никто не мог хорошо разглядеть фальшивую Жанну.
– Мне велено было скрывать, что я осталась жива, чтобы смерть Флер не была напрасной. И я скрывалась. Я бродила из города в город, работала в гостиницах и тавернах. Я не могла вернуться к своей семье. Жана де Меца я больше не видела. Но… когда я узнала, что ты вернулся… я поняла, что должна увидеть тебя. Должна сказать, что я бы сама никогда не попросила о такой жертве нашу Флер… или тебя.
– Да, – сказал Габриэль, – сама бы ты никогда об этом не попросила. Это был выбор Флер. – Это молодой мужчина знал наверняка, в этом он с чистой совестью мог заверить Жанну. Ассасины на многое были способны, и жестоко было с их стороны просить девушку пойти на такую ужасную смерть, но Габриэль знал, что они не стали бы принуждать или запугивать Флер. Он бы не удивился, если бы узнал, что Флер сама предложила подобный план. Габриэль взял Жанну за плечи, посмотрел ей в глаза и сказал: – Она любила тебя.
Ее увлажнившиеся глаза сделались еще больше, когда она слушала, а Габриэль говорил и сам боялся того, что он говорил.
– Я больше не слышу голоса, – тихо сказала Жанна. – Габриэль, неужели я потеряла своих ангелов? Неужели они отступились от меня?
Медленно и нежно Габриэль стер большим пальцем слезу, покатившуюся по щеке Жанны. Это была уже не юная девушка, а зрелая женщина. Ее лицо постарело и было уже не таким наивным и розовощеким, но кожа все еще оставалась мягкой и гладкой. Он вдруг явственно увидел, что сквозь лунный свет, озаряющий ее лицо, пробивается иное сияние.
Жанна подняла голову и посмотрела на него, ее прекрасные глаза полнились сердечной добротой, она снова сияла своим внутренним светом.
– Нет, – прошептал Габриэль, – они от тебя не отступились. Они тебя отпустили. Господь принял жертву Флер и даровал тебе жизнь. И сейчас ты должна сама решить, что тебе делать с этой жизнью. Что это будет, Жанна?
Габриэль вспомнил, как много лет назад Жанна говорила ему: «Как я могу быть Жанной, женой, когда я дала торжественное обещание оставаться Жанной, Девой Лотарингии, до тех пор пока это будет угодно Богу? Я дала это обещание три года назад. Мое тело, мое сердце… Голосам я нужна вся целиком сейчас». И как он молил ее: «Прошу, позволь мне следовать за тобой столько, сколько это возможно».
Почувствовав рукой, как потеплела, зардевшись румянцем, ее щека, Габриэль понял, что та ночь сохранилась не только в его памяти. Она провела ладонью по его щеке, и ее лицо засияло с еще большей силой. Габриэль задрожал и прижал ее руку к своему лицу.
– Габриэль Лаксарт, – прошептала Жанна, ее лицо сияло так ярко, что он едва выносил это свечение, – я позволяю тебе следовать за мной вечно.
Прошло еще много, много времени, прежде чем Саймон Хэтэуэй трясущимися ослабевшими руками снял с головы шлем. Неловкими пальцами он долго расстегивал ремни безопасности, затем шаткой походкой подошел к столу, навалился на него, опираясь руками, заставляя себя дышать глубоко и ровно. В смятении чувств он долго вспоминал код, необходимый для того, чтобы стереть из памяти «Анимуса» все, что он только что видел.
Затем он достал телефон и набрал номер.
– Саймон? Что? Что случилось? – раздался в трубке сонный, но встревоженный голос Анайи.
– Я… Анайя, мне нужно с тобой поговорить. – Он изо всех сил старался говорить спокойно, внятно объяснить, что он чувствует, но слова хлынули бурным неуправляемым потоком. – Пожалуйста, не уезжай в Монреаль сейчас. Только потом, когда мы поговорим. Пожалуйста! Это надо сделать сегодня… сейчас…
– Саймон, – Анайя взяла на себя роль спокойного и благоразумного человека, – скажи мне, что случилось?
– Чудо! – смеясь и плача выпалил Саймон. – Я тебе все объясню, Анайя. Все расскажу. Все, что должен был сказать давно, все, что раньше я считал неважным, но только это и имеет значение в жизни. А ты… ты решишь, не слишком ли я опоздал.
В трубке повисла долгая пауза. Долгая, как двенадцать лет ожидания. Саймон так сильно сжимал телефон, что пальцы онемели.
– Я всегда готова тебя выслушать, Саймон, – раздался в трубке тихий и мягкий голос Анайи. – Приезжай, поговорим. Я поставлю чайник.