Анайя вынуждена была признать, что экскурсия, которую она устроила для Бена, чтобы ознакомить его с лондонским офисом «Абстерго», превратилась в занятное приключение. Кодари понравилось учить Бена ориентироваться среди дверей, коридоров, поворотов и лестниц. Оказалось, они были почти ровесниками. И как только она привыкла к его излишнему рвению, то поняла, что он очень сообразительный малый. И соображает он очень быстро, даже слишком. Анайя засадила его за разработку кода, надеясь, что он провозится с этим несколько часов, а она тем временем доделает свои дела. Но все, что она успела сделать, пока юный вундеркинд решал задачку, – это сходить за кофе.
– Тебе нужно научиться быть осторожным, иначе они будут сходить с ума от зависти, – предостерегла его Анайя.
– Что? Ты хочешь сказать, что он лучше тебя, Най? – тут же подал голос Эндрю, делая испуганное лицо.
– Ни в коем случае, – ответила Анайя. – Иначе в конце года его отправят в Монреаль вместо меня.
Бен ничем не выдал своего смущения, и только кончики его ушей слегка порозовели. «Умилительно», – подумала Анайя, улыбаясь и садясь рядом с Беном проверять выполненную им работу.
Она старалась сосредоточиться, но мысли то и дело возвращались к Саймону. Они договорились свести общение к минимуму, созваниваться только тогда, когда он или она узнают что-то новое.
Саймон обладал острым умом, даже, можно сказать, холодным и беспристрастным. Она знала, что он обучался приемам самообороны. Она знала, что он догадывается о темных делах ордена. И она знала, что ему, слава богу, никогда не приходилось применять эти приемы и он не был причастен к темным делам. А ей приходилось пользоваться приемами самообороны, и, если надо будет, она снова ими воспользуется. Саймон тоже сможет это сделать. Но она не знала, кто и чем ему угрожает, по правде говоря, ей не особо хотелось это выяснять.
Анайя переключила внимание на коды Бена.
– Ну вот, вундеркинд, – сказала она, – я и нашла у тебя ошибку.
Недоверчиво хмыкнув, Бен подкатил стул поближе.
– Могу поклясться, никакой ошибки я не сделал, – сказал он. Анайя ткнула пальцем в ошибку и вопросительно вздернула бровь. Бен рассмеялся. – Все, сдаюсь, вероятно, сделал, если она есть. Сама собой она не могла возникнуть.
– Ну что ж, начнем обучение сначала, – весело сказала Анайя, а Бен тяжело вздохнул.
– Почему мы пришли в «Снэкс», а не в «Бурю»? – спросила Виктория. – Не то чтобы я сильно против, но, вы же знаете, я люблю кофе.
«Потому что я не хочу, чтобы мне лишний раз напоминали, что по каким-то таинственным причинам Пола из „Бури“ убрали», – подумал Саймон, а вслух сказал:
– Потому что не хочу обсуждать конец жизненного пути Жанны. – И это было правдой.
– Может быть, легче будет обсудить это за кружкой пива? – спросила Виктория, но, похоже, черный юмор не был ее коньком.
– Бутылка скотча больше подойдет, – мрачно произнес Саймон. – Хорошо. Продолжим. – Они сидели на диване, планшет он поставил на кофейный столик так, чтобы им обоим было видно. – Если говорить кратко, как только Карла короновали, он сразу же пожелал все вопросы решать дипломатическим путем, а не силой оружия.
– Честно говоря, это не самый плохой вариант.
– Разумеется, неплохой, но только не в том случае, когда у тебя есть Жанна д’Арк с мечом Эдема, а люди, с которыми ты договариваешься, не хотят выполнять возложенных на них обязательств. – Саймон поморщился. – Мне не нравится в таком духе говорить о тамплиерах, но такова правда. В то время английское высшее дворянство либо состояло в ордене, либо пользовалось его поддержкой. С большой долей уверенности можно сказать, что Филипп Бургундский был тамплиером. Карл, как вы успели понять, был человеком слабовольным, и, естественно, тамплиеры использовали это в своих – наших – интересах. На определенном этапе сложилась совсем не святая троица – герцог Бургундский, Жорж де Ла Тремойль и Джон Ланкастерский, герцог Бедфорд, регент Франции от имени своего несовершеннолетнего племянника Генриха Шестого. Они плотно сотрудничали якобы в целях установления мира, но каждый раз каким-то образом получалось, что в выигрыше оказывались либо англичане, либо бургиньоны. Сразу после коронации Карла, – продолжал Саймон, – к нему явился герцог Бургундский. Филипп предложил двухнедельное перемирие: в течение этого времени Карл не будет атаковать Париж, а Филипп обещал отдать город по истечении этого срока. Разумеется, Филипп не планировал сдавать Париж, вместо этого он использовал это время для укрепления города.
– Полагаю, Жанна ненавидела Филиппа, – сказала Виктория, сделав глоток латте.
– Вообще-то, вот что она писала Филиппу утром в день миропомазания Карла. – Саймон нашел в планшете письмо и зачитал его вслух: – «Высокочтимый и внушающий страх принц, герцог Бургундский, Дева просит вас от имени Отца Небесного, моего справедливого и высочайшего Господина, чтобы король Франции и Вы заключили добрый прочный мир на долгие лета. Полностью простите друг друга от всего сердца… Вот уже три недели, как я написала Вам с просьбой присутствовать на миропомазании короля… и не получила на это письмо никакого ответа».
– Это… довольно печально.
Саймону не хотелось показывать своих чувств, и он уклончиво пожал плечами:
– Карл стал законным королем и желал играть роль дипломата. Тамплиеры с большим удовольствием ему в этом потакали.
– Но Иоланда была Наставником ассасинов и тещей Карла.
– Я уверен, что она делала все возможное, чтобы держать его под контролем, но я бы не хотел вступать в конфронтацию с теми тамплиерами. После коронации Карл во всех делах либо тянул время, либо активно противостоял Жанне. Больше он никогда не поддерживал Деву и даже не обеспечил ее дальнейшее существование. И как только она потеряла свой меч, ее судьба была предрешена.
Виктория долго молчала.
– Я видела обе стороны конфликта – и ассасинов, и тамплиеров, – наконец сказала она. – Работая с подростками в «Аэри», я видела это в «Анимусе» и вне его. В конечном счете я всегда выбирала порядок, а не хаос. Но иногда кажется, что тамплиеры используют слишком жестокие методы, устанавливая порядок.
– Орден тамплиеров может действовать только таким образом, – сказал Саймон, негодуя, что Риккин и Виктория плетут какие-то тайные интриги у него за спиной. В конце концов порядок восторжествует. Чего бы это ни стоило. – Жанну начали рассматривать как угрозу, – продолжал Саймон. – Ее судьба была решена троицей тамплиеров, и, принимая решение, они исходили из политического расклада того исторического периода. Я не сомневаюсь, они свято верили, что альтернативы у них нет.
– Кроме как сжечь у позорного столба девятнадцатилетнюю девушку?
Реакция Виктории никак не вязалась со злобным тамплиером, тайно вознамерившимся уничтожить его. Но возможно, это была лишь проверка.
– Судебное разбирательство, конечно же, было чистой воды фарсом. Но тамплиеры и раньше устраивали подобные представления, если видели в том необходимость. Цель оправдывает средства. Должен восторжествовать порядок. Только порядок поможет человечеству подняться на достойную высоту. Любой подъем подразумевает потери. Иногда значительные.
«Если надо, можно принести в жертву и чистую, добрую девушку с сапфирово-синими глазами, излучающими свет, – девушку слишком смелую, слишком бескорыстную, которая служила благому делу, но недостойному человеку».
Будь он проклят!
– Давайте продолжать, – скрывая горечь, холодно предложил Саймон. – Посмотрим на падение ангела.
– Я думал, после коронации мы получим с его стороны больше внимания, а вышло наоборот, – недовольно проворчал герцог Алансонский.
– Каждый день, что мы теряем в ожидании, делает взятие Парижа все более трудным, – согласилась Жанна. – Солдаты одерживали победу за победой. Колебания короля посеют лишь беспокойство в их сердцах. А они должны быть исполнены божественным духом и любовью к Франции.
Жанна, герцог Алансонский, Габриэль и Флер посетили королевскую резиденцию в Компьене, куда после коронации прибыл Карл VII. Они провели там несколько дней, пока король вел переговоры со своими сторонниками и противниками. Иногда Жанну и герцога Алансонского приглашали на эти переговоры, но не в этот день. У Габриэля укоренилось чувство, что Жорж де Ла Тремойль, который всегда выступал против Жанны, пытался держать Орлеанскую деву в неведении относительно многих вопросов.
Вместо того чтобы отправить готовую к сражению армию к Парижу, чьи жители тряслись от страха при одной мысли о нападении, французское войско совершало сложные маневры и контрманевры; Карл медлил, переезжал из города в город, с великой радостью принимая заверения в лояльности.
– Жанна, он хочет мира, – тихо сказала Флер. – Он устал от кровопролитий.
– Я тоже от них устала! – воскликнула Жанна. – Разве я не оплакивала павших солдат, как французских, так и английских? Я тоже хочу покоя, и разве я не писала дважды герцогу Бургундскому, умоляя заключить мир? Франция вновь должна собраться в единое государство, но у нее обязан быть признанный всеми король! – Жанна раздраженно покачала головой. – Король должен был сказать мне, что заключил перемирие с герцогом Бургундским. Четырнадцать дней мира – достаточно, чтобы укрепить стены Парижа!
Герцог Алансонский и Габриэль переглянулись. Жанна, с ее божественной силой и мечом Эдема, с которым она не расставалась, была непобедимой на поле брани. Ее исключительная сила воли и энергия не шли на пользу Франции – или ассасинам: ее отстранили от переговоров и запретили вдохновлять и вести войска в бой.
– Ну знаете ли, – сказал герцог Алансонский Жанне, но глядя на Габриэля, – мне надоело сидеть на одном месте, просто есть и пить и ничего не делать. Давайте переоденемся в доспехи и немного поупражняемся.
Жанна мгновенно оживилась.
– Давайте! – воскликнула она. – Попробуем Флер научить обращаться с мечом!
Флер рассмеялась. За то время, что белокурая девушка была с ними, Габриэль начал уважать ее за сдержанность, которая так контрастировала со страстностью Жанны. Флер хорошо уравновешивала ее, но она никогда бы не смогла овладеть мечом и сражаться подле Девы.
Однажды, когда девушка совсем впала в отчаяние от своей бесполезности, Габриэль услышал от нее следующие слова. «Я всем обязана Жанне, – сказала тогда Флер, – и тебе за то, что ты замолвил за меня слово перед ней. Без вас… – Девушка отвернулась. – Я даже думать не хочу, что бы я…»
«И не думай, – остановил ее тогда Габриэль. – Ты с нами, и тебе не надо возвращаться к прошлой жизни и не надо ничего делать, чтобы быть „полезной“. Ты просто… есть. Тебе просто нужно быть Флер и любить Бога, любить Жанну. Этого будет достаточно. Она смотрит на тебя и видит, что смогла изменить чью-то жизнь к лучшему. Я знаю, это многое значит для нее, – сказал юноша и добавил: – Особенно сейчас. Не все помнят, что нужно быть благодарными ей за то, что она для них сделала».
– Я думаю, может быть, Господь и научит Флер владеть мечом, а я лишь простой смертный, – рассмеялся герцог Алансонский. И вновь он смотрел на Габриэля, обращаясь к Жанне. – А тебя, Жанна, я хочу научить одному забавному приему. Габриэль уже его освоил, и я тоже. В нужный момент этот прием может оказаться полезным. Не сомневаюсь, ты быстро его освоишь. От тебя потребуется смелый шаг, скажем точнее, прыжок веры.
Габриэль усмехнулся.
– Мой прекрасный герцог, сегодня я буду с тобой упражняться, а завтра и в последующий день собирай своих людей и призывай других капитанов под мое знамя. Я очень хочу увидеть Париж с близкого расстояния!
Габриэль многое повидал после того, как покинул Вокулер, который бо́льшую часть его жизни казался ему образцом города-крепости. Он видел Орлеан и брал Жаржо.
Но Париж превосходил все города, которые юноша успел увидеть. По сравнению с ним все они были карликами.
Крепостные стены были просто громадные, несомненно самые высокие и крепкие во всей Франции, а возможно, и во всей Западной Европе. Стены взмывали в небо на высоту семи с лишним метров, их башни – на все сто двадцать. В город вели шесть ворот, французское войско решило сконцентрироваться у ворот Сен-Дени и в особенности у ворот Сент-Оноре, поражавших воображение своими размерами – шестьдесят на двадцать пять футов. У ворот были бойницы, узкие окна и щели, через которые солдаты и лучники могли отражать штурмующих город. Также каждый вход в город был снабжен опускной решеткой и подъемным мостом. Наконец, возле каждых ворот были возведены бульвары.
Сейчас, после стольких побед, взятие города стало для Габриэля обыденным делом. Жанна верхом на коне, держа штандарт, подъехала к воротам Сент-Оноре и предложила Парижу сдаться. Ей ответили грубым улюлюканьем. Юноша заметил, что меч она из ножен не вынимала, полагалась на любимое ею белое знамя.
Он и ассасины знали, какой силой обладал меч, но Жанна, казалось, не особенно ценила то, на что он был способен. Но меч оставался с ней, и Габриэль верил в меч и в Жанну.
Французская армия помнила, что помогло им взять Жаржо. Они начали с интенсивной бомбардировки ворот и соединявшей их стены. Защитники Парижа ответили не менее интенсивным огнем. Грохот стоял оглушающий и не прекращался ни на мгновение. Повозки, телеги, вязанки дров – все, что только подворачивалось под руку, летело в крепостной ров.
Герцог Алансонский не принимал участия в атаке. Никто не ждал, что город можно взять за один день, и он со своими людьми готовился к завтрашнему штурму и возводил мост через Сену. Габриэль понимал значимость возводимого моста и был рад, что де Рэ и де Гокур были у стен Парижа, но его волновал вопрос: если перебросить дополнительные силы, поможет это сегодня переломить ситуацию?
Земля рядом с Габриэлем комьями взлетела вверх, его заляпало грязью и кровью. Небольшая группа из свежего пополнения парижского гарнизона, все полные энергии и злости, обрушились на него и горстку французских солдат, окружавших Жанну. Габриэль едва успел поднять меч и блокировать удар рыцаря постарше его и покрупнее. Удар был таким тяжелым, что у юноши едва не выбило землю из-под ног, но он, как учили де Мец и герцог Алансонский, расслабился, позволяя телу быстро собраться. К удивлению рыцаря, его клинок скользнул по клинку Габриэля, не причинив юноше вреда. Затем без видимого усилия Габриэль развернул меч, и клинок рыцаря улетел в сторону. Он даже не успел поднять щит, прежде чем юноша пронзил ему шею.
Габриэль развернулся, готовый отразить новую атаку. И вдруг – вспышка белого света: Жанна была рядом, ее меч высоко поднят, она защищалась, по всей видимости, от «выдержанных» бургундцев. Девушка соскочила с коня и вступила в схватку с врагом, словно была рождена с мечом в руке.
Это было делом одной минуты. Меч Эдема сиял, когда Жанна ударила им по щиту противника. Тяжелый деревянный щит разлетелся на щепки, казалось, он просто взорвался в руке своего владельца. Сияющий меч Жанны вселял ужас в ее врагов и делал их беспомощными, но тем, кто следовал за Девой, он давал покой и уверенность. Бургундец выронил меч и с криком упал на колени, закрывая голову руками, потрясенный увиденным.
Жанна нацелила свой меч на стоявшего на коленях бургундца, дрожавшего от священного ужаса. Она одержала над ним верх, даже не оцарапав его.
«Вот что они имели в виду, когда говорили, что Жанна мечом только защищалась», – понял Саймон.
Меч Эдема обладал большой силой. Предтечи не были образцом совершенства и человеколюбия, и реликвии, оставшиеся после них, были преимущественно оружием. И этот меч Эдема, некогда принадлежавший Жаку де Моле и кто знает, кому еще, несомненно, тоже был оружием. Но особым. Разумеется, это оружие могло убивать, могло вдохновлять французское войско и поражать ужасом англичан, они падали духом, что вело к большим потерям с их стороны. В конце концов, это был меч, а не чаша для причастия, или око, или священная плащаница.
И все же… все же. Меч не разжигал кровожадности – вселял надежду, которая проявлялась как боевое воодушевление. Саймон, как сторонний наблюдатель, в отличие от Габриэля, мог видеть это – меч работал вместе с Жанной, а не на нее. Словно непобедимая сила Девы рождалась из соединения меча и ее ДНК Предтеч. Ей не потребовалось многолетнее обучение, но она владела мечом не просто хорошо, а отлично, могла обезоружить своего врага и заставить сдаться, что соответствовало ее внутренней природе. Чем больше Саймон узнавал о мече, тем больше он был сбит с толку. Если Хэтэуэю удастся выяснить, как восстановить способность меча сиять…
– Во имя Бога, сдавайся! – потребовала Жанна, и солдат, рыдая от страха, поднял руки. Девушка дала знак, чтобы пленника отвели в расположение французов. – Возьми этот меч.
И Саймон понял, что сейчас он видит третий и последний меч из тех, которые, согласно историческим данным, принадлежали Жанне, – меч, отнятый у плененного ею бургундца.
Во время этого короткого поединка Дева выпустила свое знамя из рук. Теперь же она его подняла, спрятала в ножны меч, не оскверненный кровью, и смело направилась к стенам Парижа.
– Парижане! – крикнула Жанна. – Больно Господу и больно мне видеть, как льется французская кровь! Сдавайтесь, и мы не возьмем более ни одной жизни! Если же вы продолжите сопротивление, погибнут многие, кто должен жить!
– Париж никогда не сдастся шлюхе! – раздался грубый крик, и в следующее мгновение Габриэль с ужасом увидел, как стрела вонзилась Жанне в бедро.
В первое мгновение девушка застыла на месте, не выпуская из рук знамени, затем она зашаталась. Сквозь поднятое забрало было видно, как она побледнела. Она беспомощно моргала, опираясь на древко знамени, как на посох. Габриэль кинулся к ней, закрыл ее своим телом, а парижане с радостными воплями и с удвоенным усердием принялись осыпать их стрелами из арбалетов. Габриэль поспешно уносил Жанну с поля боя и громко кричал, взывая о помощи. Де Рэ покинул бой и подбежал к ним с потемневшим при виде раненой Жанны лицом.
– Позаботься о ней, – сказал он Габриэлю. – Сейчас я пошлю тебе своих людей. Возвращайтесь с ней в Ла-Шапель.
Юноша подхватил Жанну на руки, как вдруг девушка подняла голову:
– Нет! Не останавливайте бой! Это пустяк, как в Орлеане… – Ее голова упала, и тело обмякло.
– Иди! – крикнул Габриэлю де Рэ. – Иди!
Спустя несколько часов в Ла-Шапель вернулись де Рэ и де Гокур. Оруженосец Жанны Жан д’Олон успел обработать и перевязать ей рану. Флер и Габриэль ему помогали. Юноша восхищался выдержкой и спокойствием Флер, тогда как его самого по-прежнему подташнивало от вида крови.
Как только Жанна открыла глаза, улыбка засияла на ее лице.
– Моя Тень и мой Цветок, – нежно произнесла Дева. – А где мой прекрасный герцог? Как идет сражение?
Флер и Габриэль переглянулись.
– Жанна, – начал Габриэль, – на ночь мы отступили. Завтра мы возобновим атаку. Мост, который возводил герцог Алансонский…
– Разрушен, – раздался злой голос самого герцога, который только что вошел в палатку. – По приказу нашего короля. Я только что оттуда, разбирал его собственными руками. Жанна, завтра штурма не будет. Люди из «королевского совета» восторжествовали над людьми «ратных подвигов». Король отдал приказ отступить.
– Что это значит? – воскликнула Жанна и попыталась сесть, но Флер ей не позволила. От потери крови Дева сильно ослабла.
– Штурма Парижа не будет, – ответил герцог Алансонский, едва сдерживая гнев. Он посмотрел на ее доспехи, с которых еще не успели смыть кровь, на ее знамя, заляпанное грязью. И вдруг напряженно затих и неестественно спокойным голосом спросил: – Жанна, а где твой меч?
– Мой меч? – Ужас отразился на лице Жанны. – Мой меч! Он был со мной, когда меня ранили, а потом… я не помню…
Герцог Алансонский и Габриэль переглянулись. А затем, не сговариваясь, молча надели доспехи, сели на коней и поскакали к воротам Парижа…
…и пропали в тумане коридора памяти.