Хэтэуэй заказал в «Буре» корзину трудоголика, которая своим содержимым его не разочаровывала, и углубился в изучение книг. Несмотря на количество выпитого чая и искреннюю увлеченность предметом исследования, беспокойная ночь давала о себе знать, и он задремал. Вместо глубокого забытья он погрузился в водоворот тревожного видения: Жак де Моле в огне и дыму выкрикивает проклятие своим мучителям.

Саймон резко выпрямился, сердце в груди колотилось. Ну конечно, рассуждал он: Жанну д’Арк обвинили в ереси и сожгли на костре; Жак де Моле принял такую же мученическую смерть; их пути сошлись в башне Кудре, хотя эти два события разделяло целое столетие. Вполне естественно, что подсознание вспомнило о Великом магистре тамплиеров, так как с каждой симуляцией «Анимус» подводил его все ближе и ближе к смерти Жанны.

Явившийся во сне де Моле напомнил Саймону, что отдел криптологии не дал комментариев по оставленным на стене башни письменам. Он знал, что Виктория предварительно перевела латинский текст – криптологи тем не менее должны были дать свое одобрение, – но он был так увлечен поисками меча и был таким усталым, что забыл спросить у нее, что она там напереводила. Саймон снял очки, потер глаза, встал, потянулся и, глядя на компьютер, громко сказал: «Криптология».

Он присел на край письменного стола и ждал, когда на экране лого «Абстерго» уступит место добродушной физиономии Закария Моргенштерна.

– Профессор Моргенштерн, рад вас видеть.

– Приветствую вас, профессор Хэтэуэй! Поздравляю с повышением! Чем могу быть полезен?

Дружеское приветствие и поздравление застало Саймона врасплох.

– Я хотел бы узнать, как дела с расшифровкой послания де Моле, оставленного им в Шиноне. Мы отправили его в ваш отдел пару дней назад.

Профессор нахмурил лоб, и его учтиво приветливое лицо сделалось еще более морщинистым.

– Не вполне уверен, что понимаю вас. Конечно, мы все знаем о существовании послания. Извлекли из «Анимуса» новую информацию?

Саймон похолодел:

– Доктор Бибо с вами не связывалась?

– Последние несколько дней с нами не связывалась ни Бибо, ни кто-либо еще. Хотите, чтобы я проверил?

– Нет-нет, все в порядке. Я сам с ней поговорю. Возможно, ей потребовалось время, чтобы дополнительно поработать с посланием. Уверен, мы с вами еще свяжемся. Спасибо. Будьте здоровы.

Лицо Моргенштерна не сразу исчезло с экрана.

Саймон был совершенно сбит с толку. Послание де Моле оказалось пустяком, который и выбросить не жалко? Такая неожиданная находка может осчастливить любого из таких ребят, как Моргенштерн – да и сам Хэтэуэй, – которые всю жизнь только и занимаются тем, что ищут в далеком прошлом новые факты. Но эти факты ни на что реально не влияют, поэтому у Виктории не было причин считать расшифровку послания чем-то срочным.

С другой стороны, причин не отправлять послание на дешифровку у нее тоже не было.

И вдруг Саймон остро почувствовал, что за ним следят. Спокойно он вернулся в свое удобное кожаное кресло и взял одну из книг о Шиноне. Листая, он останавливался на отдельных отрывках, затем, словно случайно, натолкнулся на абзац о послании Жака де Моле на стене башни.

«Анимус» открыл ему одну важную особенность – воспоминания своего предка он помнит более четко, чем события собственного прошлого. Разумеется, у Виктории на этот счет имелась своя теория – поскольку для субъекта эта информация новая и необычная, восприятие обостряется. Как бы то ни было, но слова и знаки отпечатались в его памяти четко и ярко. Габриэлю велели внимательно их рассмотреть, и Саймон сделал это вместе с ним. До сего момента ему было недосуг этим заняться, но сон плеснул масла в огонь.

Прошло несколько дней, и картина виденного немного поблекла, или, возможно, на нее наложились более свежие впечатления, но в память врезался один рисунок. Он особенно выделялся – профиль, очевидно, тамплиера, смотрящего на солнце, которое больше походит на перевернутую слезу или каплю дождя или крови, а возможно, щит. Саймон не знал, как интерпретировать это изображение. Рисунок солнца, которое в далеком прошлом видел Габриэль, ничем не отличался от других рисунков – невыразительный барельеф, только и всего.

Но солнце, запечатленное на фото в двадцатом столетии, представляло собой достаточно глубоко выдолбленное отверстие. Насколько глубоко, по фотографии было не определить, но тот, кто оставил его в стене донжона, потратил уйму времени, чтобы сделать это углубление в каменной стене. С какой целью? Вероятно, чтобы потом чем-то его заполнить.

Заполнить… или спрятать что-то внутри и прикрыть сверху?

В это небольшое углубление более семисот лет назад что-то положили? И это сделал тамплиер, возможно сам Жак де Моле? И это что-то было предназначено человеку понимающему. Что это было – ключ, драгоценный камень, записка?

Частица Эдема?

Что-то было не так. Саймон понял это, когда одну из двух фраз, которые видел Габриэль на стене, он не нашел на поздней фотографии. Эта фраза была уничтожена.

Саймон закрыл книгу и взял в руки одноразовый телефон. Модель телефона соответствовала корпоративной, выданной ему «Абстерго», чтобы, если за ним следят, не вызвать мгновенного подозрения.

Он быстро нашел и установил «переводчик», набрал латинскую фразу, которую его подсознание выбросило на поверхность во вчерашнем сне, ту, что исчезла или была невидима на современной фотографии: «Si cor valet, non frangit».

Появился перевод: «Если сердце сильное, оно не разобьется».

Саймон не стал вовлекать в процесс Моргенштерна. Если он не участвует в тайном сговоре, то Хэтэуэй и не хотел его вовлекать. А если он в…

В кармане завибрировал корпоративный телефон. Саймон никак на это не отреагировал, просто положил одноразовый телефон в тот же карман, поднялся, сделал глоток чая и только после этого достал из кармана телефон, словно сообщение пришло только что.

Послание было от Виктории: «Как вы себя чувствуете?»

«Злюсь, нервничаю и хочу знать, что, черт возьми, происходит», – подумал Саймон. Но текст набрал иной: «Значительно лучше благодаря яйцам по-шотландски и кексам. Вот список, в 20:00 встречаемся у „Анимуса“, обсуждаем».

«Как удается быть в форме при такой диете?»

«Хорошая генетика», – ответил Саймон и, засунув телефон в карман, вернулся к письменному столу, и тут его взгляд упал на меч. Действительно, хорошая генетика. Он сел за компьютер и начал печатать.

Когда они с Викторией шли к лифту, футляр с мечом был у Саймона под мышкой.

– …Считаю это отличной идеей, мы сможем рационально использовать отведенное нам время, – говорила доктор Бибо, глядя на список, который он ей отправил. – Это хорошо сработало во время противостояния англичан и французов. Я не думала, что меч мог сыграть в этом какую-то роль, но в действительности его роль оказалась велика.

– Сохранилось много достоверных свидетельств, что Жанна никого им не убила, также она никогда не использовала меч как призыв к решительной атаке, – сказал Саймон.

– Ну, если не считать того момента, когда она отшлепала им шлюх, – усмехнулась Виктория.

Однако профессору было не до шуток.

– Ну да, – для приличия хмыкнул он. – Сохранились утверждения очевидцев о том, что, если на Жанну во время боя нападали, она отражала атаку именно мечом.

– До сих пор мы этого не видели, – сказала Виктория. – Можно было бы поискать этот временной отрезок. Жаль, что мы ограничены во времени, хотя сделано и так очень много.

«Сделали бы еще больше, если бы были настоящими партнерами», – зло подумал Саймон. Ему хотелось, чтобы Анайя ему ничего не говорила, но он понимал, что неведение для тамплиера – не счастье, а смертельная опасность.

– Предстоит сделать не меньше, – резко резюмировал Хэтэуэй. – И, как говорит Жанна, лучше сейчас, чем завтра. Сейчас, после ее удивительной победы под Орлеаном, дофин, должно быть, воспрянул духом. И поэтому на королевском совете, где присутствовали генералы и Жанна и где решался вопрос, каким должен быть следующий шаг, дофин выслушал мнение Орлеанской девы. Она настаивает на том, чтобы он в ее сопровождении ехал в Реймс на коронацию, а не в Париж или Нормандию, и армия уже начала расчищать путь для безопасного путешествия короля. Герцог Алансонский, который был назначен главой Луарской кампании, если быть до конца честным, всегда шел за Жанной.

Они вышли из лифта и, продолжая разговор, направились к залу «Анимуса». Саймон осторожно положил футляр с мечом на стеклянную витрину и поднялся на платформу.

– Складывается впечатление, что одна победа следовала за другой, – сказала Виктория, застегивая на Хэтэуэе ремни.

– Историки восхищаются этим фактом, – согласился Саймон. – Мы не можем недооценивать важность морального подъема армии. Очевидно, что после победы под Орлеаном французы получили надежду. До англичан доходили слухи о Божественной посланнице, непобедимой девушке, которая, где бы она ни появлялась, творила чудеса. В исторических летописях сохранилось свидетельство одного бедолаги, он описывал, какое уныние охватило английскую армию, когда распространилась новость о снятии осады. Помните Фастольфа?

В этот момент Виктория надела ему на голову шлем, и Саймон услышал ее голос уже в коридоре памяти, когда туман начал материализовываться.

– Это тот, что шел на помощь англичанам к Орлеану? Встречу с которым Жанна боялась проспать?

– Да, он. Она встретилась с ним. Фастольф добрался до берегов Луары, но с большим опозданием, поскольку его армия была сильно деморализована. Жанна, конечно, не выиграла Столетнюю войну, но она изменила ее ход. Луарская кампания состояла из пяти сражений, и во всех пяти французы одержали победу. Ну а теперь давайте посмотрим, что «Анимус» нам покажет в соответствии с созданным нами алгоритмом.

Суббота, 11 июня 1429 г.

Окраины Жаржо

«Здорово снова облачиться в доспехи», – подумал Габриэль. Почти месяц ушел на то, чтобы окружение дофина приняло решение. Наконец сторонники Жанны, которых она неустанно вдохновляла и которые вместе с ней шли на врага у стен Орлеана, снова собрались вместе на поле боя. Здесь были оба ее брата, Жиль де Рэ, Ла Гир и Орлеанский бастард. Хотя на этот раз армию возглавлял не он, а герцог Алансонский, что Жанну вполне удовлетворяло.

И Флер настояла, чтобы ее взяли с собой. Жанна с Габриэлем горячо возражали, но белокурая девушка проявила упорство под стать обожаемой ею Деве.

– Что я буду без вас делать? – настаивала Флер. – Ни одна дама благородного происхождения не захочет, чтобы ее дочери водили со мной знакомство. Сейчас они любезны со мной только благодаря тебе, Жанна. И как только ты уйдешь, меня прогонят. Все, чего я хочу, – быть подле тебя и видеть твое сияние. Спроси свои голоса.

Жанна спросила. Флер отправилась с ними.

Армия разбила лагерь в предместье Жаржо на расстоянии часа езды от стен города. В палатке герцога Алансонского все головы склонились над картой – шло обсуждение стратегии взятия города.

– Теперь перед нами стоят задачи, которые еще недавно решали наши противники-англичане, – сказал герцог Алансонский, – а именно: как взять укрепленный город?

– У англичан изначально было много пушек, огнестрельного оружия и пороха, – сказал Орлеанский бастард. – У нас нет данных о численности противника, но их за стенами города немало.

Жанна слушала, и ее раздражение росло, оно достигло апогея, когда она увидела общую нерешительность.

– Мы пришли сюда, – подала голос Жанна, – чтобы взять город, не так ли?

Бастард повернулся к ней.

– Именно так, и мы обсуждаем, как это сделать, – сказал он. – Возможно, нам придется придерживаться стратегии непрямого действия – по крайней мере, до того момента, пока у нас не будет точных сведений о численности живой силы противника и о том, какое у них оружие и в каком количестве.

Жанна, теряя терпение, раздраженно выдохнула:

– Не нужно бояться числа англичан и тех трудностей, которые могут встретиться на пути к победе. – Рука Жанны легла на эфес меча, другую она прижала к груди. Лицо Девы сияло непоколебимой убежденностью, и мужи, опытные в боевых действиях, заметно приободрились.

– Примем компромиссное решение, – сказал герцог Алансонский. – Вначале выгоним противника из окрестностей города. Дадим им возможность сдаться. Как только там укрепимся, атакуем сам город.