Саймон был благодарен коридору памяти, который медленно и методично воспроизводил картины прошлого. Он помогал ему запомнить то, что действительно когда-то происходило именно так, как он видел это сейчас, а также давал ему возможность осознать, что происходящее не его реальность, не его настоящее.
Турели.
Он видел его с тыльной стороны, через водную гладь, где когда-то разобранные части Орлеанского моста соединяли его с городом. Сейчас подъемный мост соединял передний капонир с южным берегом Луары, и если бы не он, то фортификационное укрепление превратилось бы в самый настоящий остров.
С той стороны моста громадой возвышался форт. Орлеанский бастард называл его одним из самых мощных укреплений, когда-либо построенных. Он знал, что говорил, потому что это именно он приказал при строительстве увеличить первоначальную кладку укрепления, чтобы осаждавшие английские войска не смогли захватить Турели. Изначальный план полностью провалился. Англичане не только его захватили, но и дополнительно укрепили сооружение. Изначально при строительстве форт не был укреплен со стороны Орлеана, поэтому англичане возвели бульвар. Он защищал форт со стороны города. По оценкам Орлеанского бастарда, Турели обороняло около тысячи английских солдат, здесь же была сосредоточена бо́льшая часть английской артиллерии.
Первую линию обороны составлял частокол из заостренных бревен, направленных под углом в сторону нападавшего противника. За частоколом был земляной ров – три метра шириной и шесть метров глубиной. Мягкая земля рва сама по себе тоже могла считаться линией обороны: упав в ров, трудно было оттуда выбраться. Стена бульвара составляла двадцать метров в длину и двадцать пять метров в ширину, за ней располагалось подобие внутреннего двора, где находились пушки и много солдат, вооруженных ружьями, луками, пиками и боевыми топорами. Барбакан от четырехугольного укрепления Турели отделял ров с водой, через который был перекинут мост, под ним текли воды Луары.
Саймон знал: несмотря на принятое решение, французские капитаны, как и Жанна, провели предыдущую ночь в лагере. С восьми утра французские пушки начали обстрел бульвара, ядра падали на деревянный частокол. Казалось, земля сотрясалась от грохота пушек и от ударов свинцовых ядер в деревянный частокол. Как стая огненных мух, жужжа, летели стрелы и, попав в цель, вспыхивали ярким пламенем. Не было конных воинов, только тяжеловооруженные пешие солдаты.
– Прекратить огонь! – разнесся приказ Дюнуа, который потонул в общем шуме боя. – Прекратить огонь!
Французская артиллерия замолчала.
– Вперед, мои храбрые воины! – раздался призыв Жанны, голос чистый и звонкий. В руках она держала свой штандарт и, как и все, была пешей. – Заполняйте ров! Преодолеем бульвар!
С ревом широким потоком солдаты бросились вперед. Одни хватали разбитые на части бревна частокола и бросали их в ров. То, что недавно было преградой, сейчас превращалось в мост. Другие – среди них бежал и Габриэль – бросали в ров охапки хвороста, которыми запаслись ночью. Бросив первую охапку, юноша поспешил назад за следующей.
Он знал, что в данный момент представляет собой прекрасную мишень. Но единственным способом для французов попасть во внутренний двор было подобраться к стене и приставить штурмовые лестницы, а уже по ним забраться наверх. Не только осколки бревен и хворост заполняли ров, туда падали тела сраженных и лежали в неловких, скрюченных позах. У Габриэля при виде этих тел сделалось в животе неприятно пусто. И некогда было думать о том, чтобы достать трупы и перенести подальше от места сражения. Они погибли за Францию и даже после смерти продолжали ей служить. Подбегая ко рву с очередной охапкой хвороста, Габриэль услышал доносившиеся оттуда истошные вопли раненого солдата, умолявшего о помощи. Лучник, сжалившись над ним, прекратил его мучения. Крики стихли.
Вскоре ров был практически засыпан бревнами, хворостом, телами погибших и умирающих, по полю битвы разнеслась новая команда:
– На штурм! На штурм!
Солдаты тащили штурмовые лестницы, одним концом ставили их в ров, другой прижимали к стене бульвара. Габриэль, приставляя лестницу к стене, поднял голову и увидел, что Жанна их всех обогнала, ловко взбираясь вверх, и уже преодолела половину своей лестницы.
Юноша подбодрил девушку криком.
И вдруг мир перевернулся. Все будто остановилось и стихло, когда он увидел, как Жанна опасно наклонилась назад, оторвалась от лестницы, раскинув руки, как крылья, и полетела вниз, в гущу солдат, словно хотела совершить прыжок веры.
«Нет! – закричал Габриэль. – Жанна! Жанна!»
Он бросил лестницу и, не обращая внимания на стрелы и пули, побежал, расталкивая французских солдат, понесся к ней на всех парах.
Он и еще двое солдат подхватили Жанну и понесли с поля боя. Стрела под углом вошла ей в грудь у правого плеча на добрых пятнадцать сантиметров, угодив в зазор между латным воротником и нагрудником.
«Завтра кровь истечет из моего тела… вот здесь, скорее всего у плеча…»
Они несли ее с предельной осторожностью, но полностью избежать тряски не удавалось; при каждом толчке лицо Жанны морщилось от боли и она пронзительно вскрикивала. Ее крик разрывал сердце Габриэля.
– Мои голоса, – пробормотала Жанна, – они… не сказали, что будет так больно… – Она разрыдалась, слезы ручьями текли по ее потному и грязному лицу, такому красивому даже сейчас. Однако привычный юноше свет оно больше не излучало, и это вызвало у Габриэля ужас.
Они опустили Жанну на траву.
– Лежи и не двигайся, – велел ей Габриэль.
– Плохо дело, – раздался голос непонятно откуда взявшегося Ла Гира. Он должен был возглавлять атаку на левом фланге.
– У меня есть амулет с травами, – сказал один из солдат. – Вот… можно приложить к ране, это…
– Нет! – на удивление твердо сказала Жанна. – Я лучше умру, но не сделаю ничего против воли Бога!
– Жанна, – окликнул ее Габриэль, медленно она перевела на него покрасневшие от боли глаза, они встретились взглядами. – Жанна… ты не умрешь. Господь тебе не позволит. Ты еще не сняла осаду Орлеана.
– Это сделаешь ты, – тихо улыбнулась девушка.
«Нет, нет…»
– А как же король? Ты должна привести его в Реймс! – Габриэль поднял голову; Ла Гир умоляюще смотрел на него, словно просил уговорить Жанну остаться.
Дева на мгновение – которое длилось целую вечность – закрыла глаза. Затем резко их открыла, сцепила зубы и глухо застонала, левой рукой сжала стрелу и начала вытаскивать. Ее лицо неожиданно засияло, несмотря на то что она кричала, удивляясь, с какой болью наконечник стрелы покидал ее тело, разрывая плоть. Из раны хлынула кровь.
Бог не призовет ее. Она не умрет. Не сегодня.
Картина поблекла, поглощенная серым туманом коридора памяти.
– С тобой все в порядке?
Саймон кивнул и облизал губы.
– Я знаю, что в тот день она не умерла, – сказал он.
Но Габриэль этого не знал.
– Тебе нужен перерыв?
– Нет, – ответил Хэтэуэй, – продолжаем.
Он уже так долго сопровождал Жанну на ее пути… Ему непременно надо стать свидетелем ее легендарной победы, которую в наши дни Орлеан отмечает десятидневным фестивалем в память о Жанне д’Арк.
Туман вновь материализовался в форт Турели, но уже без шума и суеты битвы.
– Жанна, мне очень жаль, – проговорил Орлеанский бастард, – люди устали и проголодались.
Девушка уже была в латах, закрывавших ее забинтованную грудь. Лицо у нее было бледное и осунувшееся, и тем не менее никто бы не догадался, что она ранена.
– Я понимаю, – сказала Жанна; капитаны удивленно переглянулись. – Я скоро вернусь.
Она поднялась и в сгущавшихся сумерках направилась к тому, что осталось от брошенного без присмотра виноградника. Габриэль вскочил, чтобы последовать за ней, но она подняла руку и передала ему свой штандарт.
– Не в этот раз, – сказала Жанна и ушла, ее тень смешалась с вытянутыми вечерними тенями.
Габриэль еще долго смотрел ей вслед, но в конце концов вернулся к капитанам. Настроение у всех было мрачное, ужинали молча. Сражение длилось весь день. Пушки разрушили часть бульвара, но англичане дрались отчаянно. Французы ставили и ставили лестницы, англичане их сбрасывали. Или же позволяли французам подняться к гребню укрепления и разделывались с ними копьями, боевыми топорами и молотами.
После того как раненая Жанна покинула сражение, боевой дух французов упал, и сейчас, с приближением ночи, все, включая Габриэля, чувствовали себя изнуренными.
Орлеанский бастард обвел взглядом Ла Гира, де Рэ и Габриэля и тихо произнес:
– Скоро совсем стемнеет, надо отступать. Я пошлю сигнал ополченцам, чтобы и они остановили штурм.
– Жителям Орлеана? – удивился Габриэль.
– Не только мы сражаемся, Лаксарт, – усмехнулся де Рэ. – Есть несколько направлений действий. Турели штурмуют с разных сторон.
– С разных сторон? – недоуменно переспросил Габриэль. Со стороны моста? Это он понимал. Но откуда еще?
– Увидишь, – пообещал де Рэ. – Это будет великолепно!
– Но мы потеряем завоевания сегодняшнего дня! – возмутился Ла Гир.
– Какую-то часть, но не все, – настаивал Орлеанский бастард. – Без Жанны солдаты…
– Солдаты не останутся без Жанны. – Они обернулись на ее голос. За разговором они не заметили ее возвращения. И хотя под глазами у нее были темные круги, она улыбалась и ее лицо светилось. – Жанна здесь, она с ними, и Отец Небесный со всеми нами.
Не дожидаясь ответа, она взяла из рук Габриэля свой штандарт, развернулась и пошла, одна, по направлению к бульвару.
– Жанна, подожди! – крикнул Дюнуа.
Но вокруг уже копошились солдаты, надевая те части лат, которые они позволили себе снять перед ужином. Усталость с них словно рукой сняло, боевая решимость вновь наполнила их сердца. Габриэль поддался порыву, натянул латные перчатки, надел шлем и последовал за Девой.
Был золотой час перед сумерками, когда солнце низко склонилось к горизонту и земля купалась в золотом свете, словно в сиянии самого Отца Небесного. И этот небесный свет сглаживал уродство, оставленное на земле кровавой битвой. Но он не мог сровнять с землей бульвар, усеянный английскими солдатами. Бульвар продолжал выситься устрашающей громадой.
И перед ним стояла Жанна Дева.
В одной руке она держала свой штандарт, в другой – меч Эдема. Казалось, сталь ловила лучи заходящего солнца, но только солнце никогда не могло так отражаться от земной стали и рассыпаться алмазными искрами.
– Гласдейл! – крикнула Жанна. Габриэлю почудилось, что ее крик эхом отозвался у него в груди, и он прижал к сердцу руку. Он не мог оторвать глаз от юной девы, стоявшей прямо и гордо, как древко ее штандарта, сиявшей, как ее чудесный меч. – Гласдейл, сдавайся! Сдавайся Отцу Небесному! Ты, кто называл меня шлюхой… Мне жаль твою душу и души твоих солдат. Сложи оружие, или сегодня вы все отправитесь к Богу!
На этот раз над ней никто не глумился. Английские солдаты были потрясены и молча смотрели на нее. Они, по всей видимости, сочли, что стрела сразила насмерть арманьякскую шлюху, и вот она явилась и стояла перед ними так, будто никакого ранения не было, и просила их – практически умоляла – сдаться.
Но было слишком поздно.
Страшный грохот сотряс вечерний воздух. Последовали душераздирающие крики раненых. За бульваром черный дым и оранжевые языки пламени поднялись к небу.
Жанна обернулась к солдатам, ее лицо сияло ярче пламени пожара.
– Жители Орлеана перешли мост, чтобы сражаться вместе с нами! Турели горит! За мной!
Она воткнула древко знамени в насыпь бульвара и, потрясая мечом, побежала вперед. Габриэль с радостным криком ринулся с лестницей к стене. На этот раз взбиравшиеся по лестницам французские солдаты не встречали сопротивления. Англичане, спасая свои жизни, метались во внутреннем дворе.
Габриэль взобрался на гребень бульвара, и хаос открылся его глазам.
Подъемный мост, соединявший бульвар с самим бастионом Турели, исчез. Во рву плавали его горящие останки, тонули упавшие в воду англичане, доспехи, которые недавно защищали их от смерти, сейчас своей тяжестью тянули их на дно. Чтобы не сгореть в огне, англичане срывали с себя латы и прыгали в воду. Те, кому во время взрыва посчастливилось оказаться во внутреннем дворе, сейчас оказались зажатыми между стеной огня и волной французских солдат, хлынувших широким потоком через земляной вал.
– Сдаемся! – кричали англичане с ужасным грубым акцентом, бросали оружие и поднимали руки. – Сдаемся!
Стоя на гребне бульвара, который несколько часов назад казался неприступным, Жанна Дева кричала:
– Солдаты Франции! Город наш!
Прошло много времени, прежде чем Жанна и Габриэль смогли вернуться в дом Буше. Там ее рану промыли и наложили повязку из мягкой ткани. После чего ей и ее свите подали ростбиф в вине. Рядом с Жанной за столом сидели два ее герольда, освобожденные в Турели. Вместе с ними из английского плена освободили многих французов.
Габриэлю стало известно, что, пока армия атаковала Турели со стороны бульвара, храбрые жители Орлеана пошли в атаку с северной стороны, они перебросили несколько бревен и труб водостока через разрушенные пролеты моста и по ним устремились к форту. Среди перепуганных насмерть англичан были такие, что клялись, будто видели наступавшего на них самого архангела Михаила с сонмом ангелов. Когда об этом спросили Жанну, она буднично ответила, что архангел Михаил не появлялся на поле битвы, но, несомненно, Господь был на стороне французов.
По приказу Жанны заранее припасли брандер – барку, которую нагрузили смолой, паклей, хворостом и другими горючими материалами, – и, когда англичане обратились в бегство и столпились на узком подъемном мосту, соединявшем форт с берегом, французы подожгли и пустили брандер вниз по течению. Ударившись о деревянный настил, брандер поджег его. Уильям Гласдейл в этот момент был на подъемном мосту, он упал в воду и пошел ко дну под тяжестью своих доспехов – как и предсказывала Жанна, он отправился к Богу.
Люди ликовали – Жанна в ту ночь вернулась в город по наскоро сооруженному мосту, – но радость омрачалась смертью, пожаром, смрадом горелой плоти, криками умирающих, которым помогали избавиться от мучений коротким взмахом боевого топора или метко пущенной стрелой.
Габриэль застал Жанну за грустными раздумьями, и ему было тяжело видеть ее такой. Девушка вяло ковырялась в тарелке, когда почувствовала на себе его взгляд и обернулась. Лицо у нее было усталое, осунувшееся, растерянное и лишь слегка озаренное ее удивительным светом.
– Война – это невыносимая жестокость, даже если она ведется во имя Бога, – тихо произнесла Жанна. – Моя душа болит за всех, кто лишился сегодня жизни. Если бы только они сдались… – Ее голос оборвался. – Мы захватили Турели, но осада Орлеана еще не снята. Посмотрим, что день грядущий нам готовит.
Спящая Жанна была похожа на обычную девочку.
Ее лицо не излучало света, не горело вдохновением, не сияло улыбкой, по нему не текли горькие слезы. Это было просто лицо спящей юной девушки, которой не дашь и семнадцати.
Вчера они одержали великую победу, но путь к ней отнял у Жанны много сил, как физических, так и душевных. И сейчас Габриэль смотрел на нее и очень не хотел ее будить. «Придет день, – подумал он, – и Бог не призовет тебя вершить Его волю на земле, и ты снова станешь простой девушкой. Без меча Эдема, без знамени, без доспехов, крови и криков ужасной бойни. Ты будешь просто самой собой».
– Жанна, – ласково позвал Габриэль, – англичане закопошились.
Несколько минут назад они заметили движение на английской стороне. Их враги организованным порядком стекались со всех бульваров, до которых французы еще не добрались.
Жанна мгновенно распахнула свои синие глаза, в которых покой смешался с тревогой, и, как всегда, Габриэль был поражен их чистотой и глубиной. Спавшая рядом с ней Флер сонно заморгала и что-то пробормотала.
– Где? – не успев толком проснуться, спросила Жанна.
Габриэль рассказал. Она позвала оруженосцев, которые помогли им облачиться в доспехи.
Флер, ломая руки, стояла и с тревогой наблюдала за их поспешными сборами, ее красивое лицо выражало растерянность.
– Я ни на что не гожусь, – пробормотала она. – Как бы я хотела отправиться с вами! – Она порывисто поцеловала Жанну и Габриэля в щеку. – Я знаю, Господь сохранит вас обоих, – сказала она на прощание.
Жанна с Габриэлем пешком перешли Орлеанский мост. Когда они вошли в палатку капитана на противоположном берегу Луары, то застали Дюнуа, Ла Гира, Жиля де Рэ и еще нескольких человек за жарким спором.
– Что происходит? – строго спросила Жанна.
– Раздери нас черт, если бы мы знали, – ответил Ла Гир.
– Не ругайся, – оборвала его Жанна, но без злости или раздражения и перевела взгляд на Орлеанского бастарда.
– Они строем двигаются на запад, – сказал Дюнуа. – Возможно, планируют объединить силы и нанести решающий удар…
Габриэль знал, что обе стороны за два дня потеряли многих людей. Одна атака может унести еще несколько сот, и тогда англичане могут одержать верх.
– Сегодня воскресенье, – сказала Жанна. – И я говорю, что мы не будем нападать первыми.
– Что? – возмутился де Рэ. – Если мы пустимся за ними прямо сейчас…
– Нет! – выкрикнула Жанна. – Бастард, ты говоришь, они идут строем?
В этот момент один из рыцарей Дюнуа засунул голову в палатку.
– Сеньор, они здесь, но они не атакуют, – сообщил он.
Все как один бросились из палатки, чтобы посмотреть собственными глазами. Рыцарь сказал правду. Англичане подошли достаточно близко – настолько, что можно было разглядеть их лица, и они продолжали прибывать.
– Выстраиваются для битвы, – пробормотал Ла Гир, и все с ним согласились.
– Давайте и мы их встретим таким же образом, – сказала Жанна. – Бастард, выстраивай солдат точно так же. Всех выстраивай. Первыми мы нападать не будем, но скажите солдатам, что, если англичане атакуют нас в воскресенье, мы будем сражаться с благословением Отца Небесного. А если же англичане решат уйти, они уйдут с миром, с благословением Бога.
«Жутковато, – подумал Габриэль, – видеть врага так близко и в таком несметном количестве и к тому же в бездействии». Его сердце колотилось, когда он вскочил в седло и пустил коня рысью, чтобы не отставать от Жанны, выехавшей в открытое поле. У них за спиной выстраивалась французская армия и ополченцы.
Прошел час, и все это время слышен было лишь топот копыт и лязг доспехов. И вдруг один из предводителей англичан нарушил линию и неспешным шагом выехал вперед.
– Это Толбот, – процедил Дюнуа, направляя коня навстречу английскому полководцу.
– Остановись, бастард, – окликнула его Жанна, – поеду я. – Она оглянулась на Габриэля и покачала головой, приказывая тем самым не сопровождать ее.
Юноша кивнул, хотя в груди у него сердце учащенно забилось, когда он смотрел, как Жанна одна поехала навстречу легендарному полководцу.
Медленно, но решительно Джон Толбот обнажил меч, но оставил его опущенным вниз. Габриэль почувствовал, как французское войско разом напряглось, а англичане застыли в ожидании команды. Стоило Толботу поднять меч, и стена англичан двинулась бы на французов.
На удивление Габриэль не чувствовал тревоги. Он наблюдал, как Жанна вслед за Толботом обнажила свой меч Эдема. Он вспыхнул и рассыпался искрами, узкий клинок стали терялся в ореоле свечения, словно Жанна держала в руке не меч, а маленькое солнце. За спиной у Габриэля французская армия облегченно выдохнула, а по английской армии пробежала легкая волна беспокойства. Юноша гадал, видит ли Толбот Жанну и то, как сияет меч в ее руке.
Английский полководец медлил еще несколько долгих мгновений. Потом величественно кивнул и спрятал свой меч в ножны. Поднял вверх пустую руку, резко развернул коня и легким галопом поскакал назад.
Англичане не как один, но достаточно слаженно повернулись и начали уходить с поля боя.
Жанна развернула коня и оказалась лицом к своей армии. Ее лицо сияло так же ярко, как и ее меч, который она не поднимала, чтобы кто-нибудь не принял это за сигнал к атаке. Она спрятала его в ножны и, подняв высоко свой штандарт, галопом поскакала перед войском и ополчением, и войско взревело, славя Отца Небесного и Орлеанскую деву.
Осада Орлеана продолжалась почти семь месяцев.
Жанна Дева сняла ее за десять дней.