Саймон спал плохо, и сны ему снились такие, что сам Карл Юнг не смог бы разгадать их странный и загадочный смысл: Жак де Моле, потрясая мечом Эдема, сошел с портрета, который висел на стене комнаты, где он провел ночь посвящения, распростершись на холодном мраморном полу. Солнце в виде капли, выбитое на стене башни Кудре. И самое страшное: Жанна, привязанная к позорному столбу, с огромной дырой в груди; пламя и крики умирающей в муках девушки.
Вздрогнув от ужаса, Саймон, весь мокрый от пота, второй раз за ночь проснулся и посмотрел на часы: 5:16. Можно было вставать и отправляться в офис. Хэтэуэй дотащился до кухни, заварил чай и перелил его в кружку-термос. Если за ним наблюдают и в его квартире, и в офисе, лучше пусть следят за ним на работе.
Странный покой снизошел на него, когда он уселся с кипой книг, что отобрал прошлым вечером. И хотя он тогда еще пребывал в полном неведении, что происходит у него за спиной, интуитивно профессор сделал абсолютно правильный выбор. В течение нескольких часов Саймон, вооружившись обычной ручкой и бумагой, делал выписки из книг. У него был план, и он был уверен, что ему удастся убедить Викторию следовать ему.
Также Хэтэуэй был уверен, что успеет забежать в «Бурю». Так и вышло. Линдси приветствовала его улыбкой. Зная, что не следует этого делать, Саймон все же спросил:
– Что-то у вас давно не видно Пола… Он куда-то уехал?
– В отпуск, – пожала плечами Линдси. – Думаю, решил отдохнуть перед рождественской суетой.
Саймон выдавил из себя вежливую улыбку. Он гадал, является ли девушка перед ним обычной официанткой, или это оперативный работник под прикрытием, и действительно ли ее зовут Линдси. И есть ли у чайников подслушивающие устройства? Но последнее подозрение пахло безумием, и он заставил себя не думать об этом.
Саймон заказал чай для себя и Виктории и озадачился вопросом, придет ли сюда Анайя со своим американцем. Безопаснее для них обоих было бы больше не встречаться. «Не паникуй», – сказала ему Анайя, когда они, перед тем как поехать к нему, купили одноразовые телефоны.
«Слишком поздно предупреждать», – пробормотал он.
«И тем не менее. „Абстерго“ есть „Абстерго“. Здесь за нами наблюдают чаще, чем ты думаешь».
«Неприятно это осознавать».
«Все нормально, для „Абстерго“ это обычное дело. А вот Виктория – темная лошадка. По-моему, есть в твоей работе нечто такое, что привлекло чье-то особое внимание. Не проявляй инициативу и не делай ничего, что может показаться необычным, и мы посмотрим, что будет дальше».
Одноразовый телефон лежал в нагрудном кармане его пиджака. Он едва сдержался, чтобы не похлопать по карману, и вдруг вспомнил дыру в груди Жанны.
– Саймон?
Он вздрогнул:
– О, простите, задумался.
– У вас такой вид, будто овечки, которых вы считали для того, чтобы уснуть, всем стадом пробежались по вам, – сказала Виктория.
Саймон слабо улыбнулся:
– Уверен, что скоро буду выглядеть значительно лучше. Пока пью чай, скоро принесут бекон, и я буду в полном порядке.
– Отлично. – Виктория налила молоко в чай, помолчала и сказала: – Еще раз хочу извиниться за вчерашнее. У меня не было права так себя вести.
Двенадцать часов назад он бы ей поверил. Но сейчас он хотел знать только одно: насколько ее беспокойство о нем искренне. «Саймон, сосредоточься», – сказал он самому себе.
– Мы оба были хороши, – произнес Хэтэуэй вслух. – Я тоже вел себя не лучшим образом, поэтому давайте больше не будем возвращаться к этому вопросу.
Доктор Бибо нахмурилась, но кивнула.
– Конечно, – сказала она и уже с привычной теплотой в голосе добавила: – Итак, что дальше?
– Орлеан был для Жанны ключевой точкой. Я имею в виду, что после снятия осады она стала не просто Девой, а Орлеанской девой.
Виктория кивнула:
– Я понимаю, как историк, вы хотите увидеть снятие осады.
– Шестого и седьмого мая Жанна принимала участие в сражениях, которые шли с короткими передышками. Это были кровопролитные сражения, и длились они очень долго – от зари до зари, – неся с собой большие потери. – Саймон сделал паузу и налил себе еще чая. Рука, державшая чайник, чуть заметно дрогнула.
Виктория, казалось, ничего не заметила.
– Саймон… я не уверена, что вам нужно все это видеть, – сказала она. – Есть причина, которая заставляет «Абстерго индастриз» менять воспоминания, используемые для создания игр. В противном случае многие из них просто бы травмировали психику обычных людей. Вы не смотрите фильм и не играете в игру, вы переживаете события так, будто они происходят с вами на самом деле. При такой модели восприятия вы физически участвуете в симуляции, возникает кинетический аспект, который отпечатывается в вашем мозгу. Вам не нужно переживать все эти сражения поминутно. Поверьте мне.
Что позволило его уловке сработать, так это правота Виктории. Саймон не был готов пережить момент, когда Габриэль вонзит меч в глазное яблоко своего врага. Он не был готов к стонам, предсмертным крикам, запаху крови средневекового сражения. Виктория права, это не имело ничего общего ни с фильмом, ни с игрой.
Хэтэуэй вздохнул, демонстрируя свое согласие с доктором.
– Как же мы будем отбирать моменты, когда Жанна использовала меч Эдема?
– Давайте отберем те моменты, в которые, по вашему мнению, использовать силу меча было крайне необходимо. Я введу эту информацию в параметры симуляции, и алгоритм поможет нам выделить наиболее вероятные отрезки времени. Если они будут слишком напряженными, я вас выведу. И умоляю, Саймон, будьте со мной честны, не переходите за грань своих возможностей. Я не хочу получить второго Роберта Фрейзера. Не хочу и не могу.
Виктория протянула Саймону свой планшет. Ему показалось, что в ее глазах мелькнули слезы, возможно, это была всего лишь игра света. Сердце у него екнуло. Сейчас доктор Бибо вела себя так, будто действительно за него переживала и о нем заботилась.
Саймон для видимости неуверенно запротестовал, но взял планшет и ввел информацию, которую он утром выписал из книг.
– Если нам понравится работать в таком режиме, стоит и в будущем продолжать в том же духе, – сказал Саймон. – Таким образом, мы постепенно подойдем к тому моменту, когда Габриэль и Жанна расстались. Он, похоже, не присутствовал на самой… Ну, вы понимаете.
Саймон не хотел думать о смерти Жанны, не сейчас, когда он пережил предательство и такое глубокое разочарование, что его нервы были натянуты как струна.
– Седьмого мая французы добились решающей победы. Они захватили бульвар Святого Августина, расположенный рядом с Турели и построенный англичанами на месте разрушенного защитниками города женского монастыря. Военная тактика была следующей: из лодок они сделали мост, по нему перешли на один из островов Луары, оттуда переправились на бульвар Сен-Жан-ле-Блан. Однако англичане без сопротивления оставили слабо защищенный Сен-Жан-ле-Блан и отступили к бульвару и Турели. После этого французы атаковали. На штурм пошли чуть ли не четыре тысячи человек – было жарко. И хотя битва была впечатляющей, это не тот важный момент, который я бы хотел увидеть. Я имею в виду… думаю, нам стоит посмотреть… мы должны внимательно изучить взятие Турели. Мы просто обязаны это сделать. Как бы неприятно и тяжело это ни было.
– Вы, англичане, не имеете никакого права на это Французское королевство. Отец Небесный повелевает вам и требует моими устами – Жанны Девы – оставить ваши крепости и вернуться в свою страну. Ежели вы этого не сделаете, я вам устрою такое сражение, о котором вы будете помнить вечно. Вот что я вам пишу в третий, и последний раз и больше писать не стану. Засим подписываюсь: Иисус, Мария, Жанна Дева.
Габриэль почтительно записал все, что Жанна сказала. Со вчерашнего дня она заметно изменилась. Они оба изменились. Юноша начал уважать тех, кто добровольно вновь и вновь шел в хаос смерти и выходил оттуда живым. Свет Девы продолжал сиять, но уже по-другому. К ней пришло глубокое осознание всей тяжести долга, возложенного на нее.
Жанна взяла перо и неуверенной рукой вывела свое имя. В это время открылась дверь, и вошел ее паж Луи. Вид у мальчика, как всегда, был озабоченный и растерянный.
– Миледи, – сказал он, – мадам Буше прислала вам красные нитки, как вы просили.
– Спасибо, Луи! – сказала Жанна и по-доброму улыбнулась ему.
Мальчик облегченно выдохнул.
Когда чернила высохли, девушка свернула пергамент в тугой свиток и сказала:
– Пойдем со мной. И ты тоже, Флер.
Жанна хотела раздобыть новое платье для своей подруги, но у нее не было на это ни минуты свободного времени, поэтому девушку пока облачили в тот мужской костюм, который до этого носила Жанна. Они были одного роста, но Жанна по сравнению со стройной и худенькой Флер все же отличалась более крепким сложением, и платье нужно было немного ушить.
Флер, которая тихо сидела поодаль, радостно вскочила и с обожанием и восхищением посмотрела на Жанну. «Интересно, я так же, как эта несчастная, смотрю на нее?» – подумал Габриэль. И пришел к выводу – скорее всего. Но это не имело ровным счетом никакого значения. Не было ничего постыдного с восхищением смотреть на посланницу Отца Небесного.
Понюхав пороху в сражениях, Пьер и Жан предпочитали теперь на ночевку оставаться с солдатами, оставив сестру в доме Буше. Поэтому Жанну, направившуюся за ворота города, сопровождали только Габриэль и Флер. Их, как всегда, встретила толпа, жаждавшая взглянуть на Деву. После взятия бульвара Сен-Лу их пыл и воодушевление возросли.
Они поехали к Орлеанскому мосту. Габриэль оглянулся на Флер. До недавнего времени она никогда не сидела в седле, и сейчас он был рад видеть, что она не отставала, хотя костяшки пальцев, сжимавших поводья, от напряжения побелели.
– Едете злить Гласдейла? – улыбаясь, крикнул один из солдат.
– Только не сегодня, – ответила Жанна, держа в руке свиток и красные нитки. – Здесь есть щедрый лучник? Мне нужна стрела.
Габриэль начал смеяться, наблюдая, как Жанна накрутила пергамент на древко стрелы, а сверху обмотала его красной ниткой.
Она вернула стрелу лучнику, взобралась на насыпь укрепления, откуда видны были англичане, и крикнула:
– Гласдейл! Читай мое письмо!
Лучник встал рядом с ней и начал аккуратно целиться: он не хотел, чтобы его неловкость послужила поводом для сражения, когда Деве нужно было всего лишь отправить свое послание. Стрела полетела в сторону противника.
– Новости от арманьякской шлюхи! – выкрикнул один из английских солдат.
Габриэль услышал вздох возмущения, обернулся и увидел Флер: лицо красное, в глазах слезы. Тень печали легла на лицо Жанны, но тут же исчезла. Она отвернулась от англичан.
– Не пройдет и трех дней, как те, что так говорят, будут мертвы, – грустно произнесла Жанна. – Они скоро испустят дух, и если хотят осквернять его плохими словами, пусть, это их выбор.
Жанна, Габриэль и Флер, отстояв утреннюю мессу, вышли из церкви. Юноша уже привык к неизменному порядку, которому следовала Жанна: исповедь, месса и выполнение того, что ей велели делать голоса. Но Флер чувствовала себя неловко в церкви. И все же, глядя на девушку, Габриэль подумал об удачной перемене имени и отметил, как она постепенно расцветает в ореоле Жанны.
Когда они подходили к дому Буше, Габриэль увидел Рауля де Гокура, доблестного старого солдата и губернатора Орлеана. Он о чем-то спорил с Ла Гиром. Завидев Жанну, они отошли в сторону с по-детски обиженными лицами.
– Орлеанский бастард решил атаковать англичан сегодня? – спросила их Жанна.
Ла Гир нахмурился и промолчал. Ответил де Гокур:
– Так уж сталось, Дева, Орлеанский бастард велел мне охранять эти ворота от тех, кто будет слишком пылко рваться в бой. Сегодня сражения не будет.
Ла Гир и Жанна переглянулись, после чего Жанна повернулась к де Гокуру.
– Я устала от того, что вы не оповещаете меня о своих решениях, а от них зависит судьба города, спасти который меня послал Господь, – холодно сказала Жанна. – Ты, Ла Гир, держишь совет со своими военачальниками, я держу совет с Отцом Небесным, и Его воля будет исполнена, и ваша воля против Его не устоит.
– Но… это приказ главы городской обороны… – начал де Гокур.
– Вы – губернатор Орлеана! Разве вы не хотите освобождения города? Солдаты должны выступить вместе с теми жителями Орлеана, кто хочет сражаться. Они должны атаковать бульвар Святого Августина, а затем Турели. И если вы пожелаете остановить их, вы – злонамеренный человек!
Покрытое шрамами лицо Ла Гира как-то странно перекосилось. Габриэль не сразу понял, что здоровяк сдерживается, чтобы не расхохотаться.
– Нравится вам это или нет, но солдаты выступят, – предупредила Жанна губернатора, – и они победят, как побеждали раньше.
Она повернулась к толпе, которая, казалось, всегда и везде ее сопровождала, выхватила меч и крикнула:
– Мои солдаты! Вы знаете, что мы должны делать! Люди Орлеана, следуйте за нами!
Уже знакомый Габриэлю рев толпы заглушил голос губернатора, пытавшегося взывать к разуму. Юноша помнил: ассасины считали, что притягательная сила Жанны, ее дар вдохновлять и вести за собой не от Бога – они у нее в крови.
Габриэль не знал, правы ассасины или нет, сейчас это ему было не важно. Все, что он знал, – Жанна верит в свою миссию, и она ее выполнит.
Картина растворилась в тумане коридора памяти. Саймон почувствовал облегчение, когда туман вновь трансформировался, и это была не сцена, где кричали солдаты, ржали лошади, где повсюду были кровь и грязь. Перед ним открылась ночь, силуэты солдат, усталых, но живых, и огни лагерных костров.
– Тебе нужно вернуться в город и отдохнуть, – сказал Габриэль Жанне, когда они присели у костра. Они сняли доспехи, и оруженосцы Жанны с усердием принялись счищать с них скисшим вином и речным песком кровь и грязь. – Ты сегодня успела так много.
Жанна улыбнулась и нежно погладила Габриэля по щеке. Огонь и наступившая после боя тишина принесли его телу и душе покой.
– Я останусь здесь, с моими солдатами, которые так храбро сражались. Мы так близки к победе. Очень близки!
– Это все благодаря тебе, – сказал Габриэль.
– Благодаря Отцу Небесному, – поправила его Жанна.
Юноша согласно кивнул и улыбнулся. «Отцу Небесному, крови Предтеч, что течет в твоих венах, и великолепному мечу Эдема, – подумал Саймон. – Разве кто-то может тешить себя надеждой победить тебя?»
Жанна вернулась с небес на землю:
– Разбуди меня завтра рано утром и будь рядом со мной. Завтра у меня будет очень много дел, гораздо больше, чем когда-либо. – Она помолчала, сжала рукой мешочек с талисманом, висевший у нее на шее, а потом провела ею по шее, груди, плечам. – Завтра кровь истечет из моего тела… вот здесь, скорее всего у плеча.
Габриэль похолодел:
– Твои голоса…
– Жанна? – окликнул девушку знакомый и мелодичный женский голос.
Они подняли голову и увидели улыбающуюся Флер. В руках она держала большую корзину, наполненную бутылками вина, буханками хлеба и, по всей видимости, сыром, завернутым в тряпицу. Резко оборвавшееся кудахтанье у ближайшего к ним костра намекнуло, что скоро к ужину будет жареная курица.
– Флер! – радостно воскликнула Жанна. – Что ты тут делаешь?
Девушка махнула рукой в сторону костров, к которым жители Орлеана несли корзины с провиантом:
– Они очень благодарны солдатам, которые целый день так отважно сражались. И вы, должно быть, сильно устали и проголодались. – Флер помахала людям, которые несли толстые одеяла. – Мы очень тихо переправились сюда на лодках. Я не могла оставаться в городе.
Флер села между ними. Ее глаза сияли, и улыбка не сходила с лица, несмотря на то что рядом было поле сражения. Конечно, Габриэль обрадовался провизии, принесенной Флер, но он не мог отделаться от ужаса, вызванного словами Жанны – «кровь истечет из моего тела». Пуля? Меч? Стрела? Какое оружие посмеет коснуться моей Жанны?
И… останется ли она живой?
Туман застил картину, Саймон знал то, чего не знал Габриэль. И бедный юноша, верно, предпочел бы, чтобы Жанна нашла свою смерть в бою и миновала ту, что ждала ее двумя годами позже.
– Теперь Турели? – спросила Виктория.
Саймон набрал в грудь побольше воздуха и выдохнул:
– Турели.