Имам выглядел угрюмым, часто теребил свою длинную бороду. Джахпар был обеспокоен значительно меньше, чем Джабраил. Сказывалась привычка Джахпара участвовать в боевых действиях. Вообще-то Джабраил показал себя хладнокровным, храбрым и отважным человеком, Джахпар сразу оценил это. Но одно дело, проявлять хладнокровие, расстреливая невооруженную толпу беснующихся под музыку малоумных юнцов, и совсем другое — участвовать в боестолкновении, когда стреляют в тебя. В настоящем бою имам Джабраил еще ни разу не был, и неизвестно, как он поведет себя в опасной ситуации, сможет ли реагировать адекватно.

В комнату постучали.

— Войди, — разрешил Джабраил.

Голос его звучал твердо — собой он овладел, и это Джахпару нравилось. Можно было надеяться, что и дальше он будет так же тверд.

Вошел с докладом один из боевиков:

— Там приехали пять человек, хотят говорить с вами, имам.

— Пять человек — это пять языков. Если они будут говорить одновременно, я не смогу ничего понять. Пусть зайдут двое. Остальные подождут.

Джабраил говорил намеренно громко, чтобы его слышали за открытой дверью. Там услышали и громко зашептались. Но через порог переступили двое. Один молодой, высокий, как сам Джабраил, красивый и холеный, стоял прямо. Второй — коренастый и кудлатый, сильный, держал скрещенные руки, разрисованные множеством татуировок, на груди, смотрел насмешливо и высокомерно. Оба были без автоматов, хотя во двор заходили с оружием. Видимо, автоматы их заставили оставить за порогом. Но неизвестно, обыскивали их или нет. Там, где есть автомат, там и для пистолета место найдется.

— Чем могу быть полезен? — холодно и высокомерно спросил Джабраил.

— Один человек хочет на тебя посмотреть. Разрешишь? — спросил высокий.

— Я за смотр денег не беру. Пусть смотрит.

Высокий вернулся к двери, громко позвал:

— Манап!

Приглашенный шагнул в кабинет. Голова у него была стянула бинтом. Другая повязка тянулась под одеждой от плеча через шею назад к другому плечу.

Манап посмотрел на Джабраила прямо и категорично заявил:

— Он. Сто пятьдесят процентов — он.

Коренастый крепыш брезгливо махнул кистью руки, словно бы с трудом высвободив ее из собственной хватки.

— Иди, мент. Ты свое дело сделал.

— Будем разговаривать? — спросил высокий. Но спросил не у хозяина кабинета, а у своего напарника.

— А ты кто такой? — спросил Джахпар в ответ.

— Меня зовут Гаджи-Гусейн Даниялов. Я владелец ночного клуба в Дербенте… Того самого, который вы расстреляли.

— Понятно, — сказал Джахпар, достал из кармана простенький алюминиевый портсигар, вытащил сигарету и закурил.

— Шамхал, поищи для меня пепельницу. Кажется, она на первом этаже. Или на площадке в подвале. В последний раз я там курил…

Стоящий у двери Шамхал тут же вышел. Никто не попытался его остановить.

— А ты кто? — спросил Джахпар у кудлатого. — Силовая поддержка?

— Не только силовая. Главная моя поддержка — моральная. Я понимаю, что там, где не действует сила закона, действует закон силы. А закон силы — это я. И я не люблю, когда кто-то демонстрирует свою силу там, где ее демонстрировать имею право только я.

— Я твое имя спросил, — напомнил Джахпар.

— Имя свое я давно уже забыл. Меня уже много лет зовут только Дедом Мазаем. Я — Дед Мазай, а вы все — мои зайцы. И ты, и ты, и Гаджи-Гусейн тоже.

Однако это имя не произвело на Джахпара никакого впечатления. Он еще в молодости, когда жил в Дагестане, слышал про вора в законе Деда Мазая, но, пройдя через Сирию и Ирак, потерял всякое уважение к авторитетам. Кроме того, научился прекрасно собой владеть. И не показал бы впечатления, даже если бы получил его.

— Чего вы хотите? — спросил Джабраил, посмотрев на часы.

— Можешь на часы не смотреть, — ответил кудлатый Дед Мазай. — Твоя машина не приедет. Я приказал уничтожить и ее, и парней, что в ней сидели. Недалеко от твоего села. Если до утра доживешь, можешь съездить посмотреть. Они на дороге сгорели…

— А почему я могу не дожить до утра? — невозмутимо спросил Джабраил, который уже и не ждал возвращения Хасбулата, но на часы смотрел, чтобы прикинуть, добрался ли Шамхал до двора мечети.

— А потому что по одному моему сигналу твой дом будет расстрелян моими снайперами. Не веришь? Могу продемонстрировать…

— Продемонстрируй. Может быть, и поверю…

Дед Мазай вытащил простенькую трубку, посмотрел на маленький монитор, который не желал загораться, потряс трубкой и сердито сунул ее в карман.

— Трубку! — потребовал он у высокого. Вор в законе не стеснялся показывать свое отношение к спутнику, который, видимо, от него сильно зависел.

Тот вытащил из кармана смартфон с большим монитором, попытался включить, но тоже результата не добился.

— Здесь связи нет… — сделал вывод Даниялов.

— Джахпар, — мягко сказал Джабраил. — Сегодня душная ночь. Открой, если тебе не трудно, форточку… Так чего вы хотите, уважаемые гости? Я слушаю вас…

— Полмиллиона баксов мне. Это вместе с компенсацией за моральный ущерб и за финансовые потери. А сколько Дед Мазай запросит за свое беспокойство, я не знаю.

— Еще столько же… — властно произнес Дед Мазай, словно был абсолютно уверен, что прямо сейчас получит то, что требует.

Последние его слова заглушили звучные выстрелы из миномета. Один за другим — все четыре…

— Что это? — разозлившись, что его перебили, спросил Дед Мазай.

— Это миномет уничтожает твоих людей. Лучший минометчик Ирака и Сирии стреляет. Ты можешь гордиться, что они сдохли не от рук ментов!

Джабраил говорил спокойно и властно, хотя прекрасно знал, кто такой Дед Мазай. Поведение имама понравилось Джахпару. Хладнокровие, что было присуще всем уроженцам Кавказа, Джабраил продемонстрировал в полной мере.

— Из кабинета имама не видно склона горы, где залегли твои люди, Дед-пенсионер, — сказал Джахпар. Можешь выйти в соседнюю комнату. Там есть окно, которое смотрит в нужную сторону.

Дед Мазай хотел развернуться, но в это время из соседней комнаты раздались три короткие автоматные очереди.

— Твои люди хотели необдуманно возмутиться, — просчитал ситуацию Джабраил. После чего повернулся в сторону Даниялова. — Так что за претензии ко мне? И с какой стати? Я только выполнил то, что велел сделать Аллах. Я прекратил разврат. В корне его пресек. А ты, автор разврата, должен будешь добрыми делами искупить свою вину. Иначе тебя ждет та же самая участь…

— Если не более страшная, — сказал Джахпар. — У тебя же есть семья…

— Есть, — робко ответил Гаджи-Гусейн. — Жена и трое детей. Две девочки и мальчик, младший. Они в Москве живут.

— Это рядом… — сказал Джахпар. — Имам, ты хотел поставить ему какие-то условия?

— Да, — продолжил Джабраил. — Та сумма, что с меня запросили вы двое… Она пойдет на строительство моей мечети. Срок — три дня. Это будет выкуп и плата во искупление вины.

— За что выкуп? — насмешливо спросил Дед Мазай.

— За твою жизнь. Ты пока посидишь у меня в подвале. Ровно три дня. Если через три дня твой друг не привезет миллион баксов, тебя расстреляют.

— А я, если он не привезет, отправлюсь в Москву и привезу ему в подарок головы его детей, — мрачно пообещал Джахпар. — Я хорошо умею это делать.

* * *

— Внимание всем! — объявил я по связи. — Начинаем работать. Елфимов!

— Я, товарищ Добрыня!

— Уничтожить остаток бандитов на склонах.

— Есть, уничтожить бандитов.

— Лысаков!

— Я, товарищ Добрыня!

— Попадешь из нового гранатомета в то окно, где форточку открывали?

— Без проблем. Дистанция идеальная. Здесь меньше сотни метров. Могу с закрытыми глазами стрелять.

— Не надо с закрытыми. Не в игрушки играем…

— Понял. Стреляю с оптическим прицелом. Прицельная дальность, если я правильно помню, с «оптикой» составляет восемьсот пятьдесят метров. Заодно проверим рекомендации производителей по стрельбе из помещения.

Согласно тактико-техническим показателям гранатомета «Бур», его можно использовать для стрельбы из окон помещения небольшого объема, тогда как другие гранатометы не допускают такого из-за мощной газовой струи, выходящей из тубы при выстреле. Струя эта в состоянии разрушить помещение и отравить находящихся в нем людей.

«Бур» имеет сравнительно слабую газовую струю. У него она тянется за гранатой калибра шестьдесят два миллиметра, толкая ее. Из тубы выходит только незначительное количество газа.

— Лысаков!

— Слушаю, товарищ Добрыня.

— Стреляй осколочной гранатой. Потом по другим окнам. По всем этажам, сколько гранат хватит… А твоя группа уничтожает тех бандитов, что во дворе мечети.

— Понял. Работаем…

Выстрел гранатомета раздался почти сразу же после ответа старшего сержанта. Наверное, и два солдата его группы начали стрелять в тот же момент, но их автоматы я не слышал. Глушители делали свое дело, а лязганье затвора скрадывало расстояние.

В ответ раздалась только одна автоматная очередь, но она не походила на прицельную. Да, насколько я помнил, автомат был только у часового. Почти тут же стрельба прекратилась. Часового вовремя обезвредили.

Гранаты влетали одна за другой в окна дома. Началось с третьего этажа, где после первой гранаты моментально погас свет. Потом граната влетела в другое светящееся окно. Это, наверное, была другая комната. Но и там после попадания гранаты свет погас. Затем Лысаков начал стрелять и по темным окнам. Через какое-то время он отстрелял все шесть контейнеров с гранатами, что взял с собой на операцию.

— Лысаков!

— Я!

— Прекратить обстрел дома. И автоматный тоже. Корнелазов! Со своей группой — в дом. Две другие группы — в помощь Корнелазову. Уничтожить всех. Пленных не брать. Не допускать затяжного боя. Стрелять на опережение.

Я снова переключился на дальнюю связь и через дежурного по узлу связи соединился с майором Покрышкиным.

— Слушаю тебя, Сереня…

— Товарищ майор, задание выполнили, бандиты уничтожены. И террористы, и уголовники. У меня вопрос. У вас имеются данные на главаря банды имама Джабраила Гаджимагомедова?

— Да. Недавно доставили. Я мельком посмотрел. Что тебя интересует конкретно?

— Его семейное положение.

— Женат. Кажется, четверо детей.

— Тогда мне, товарищ майор, срочно требуется вертолет для эвакуации взвода. Точку встречи с вертолетом я вам сброшу на планшетник. Нужно подальше от села, чтобы вертолеты никто не слышал.

— Что случилось, Сереня?

— Я, возможно, допустил ошибку, товарищ майор. Приказал гранатомету стрелять по всем окнам дома. Даже по тем, где не было света. С одной стороны, это правильное решение. Я не мог рисковать жизнью солдат, посылая их в дом, откуда могла прозвучать встречная очередь. С другой стороны, в доме могла находиться семья имама. Она могла погибнуть во время гранатометного обстрела. Потому я предпочитаю вывести взвод и оставить лавры победителя бандитам из группировки вора в законе Деда Мазая. Сам он, думаю, погиб, как и большинство его банды. Но кто-то, видимо, выжил и уничтожил боевиков.

— Я понял, Сереня. Вертолеты вышлю. Сообщай точку. С ФСБ я все вопросы согласую. Не переживай…

* * *

Я нашел на карте относительно подходящее место для незаметной из села посадки вертолетов, более того, учел то, что ветер, согласно данным моей встроенной в коммуникатор метеостанции, идет от села и будет таким же устойчивым, согласно прогнозу, до обеда. Отметил точку и сразу же переслал карту с отметкой майору Покрышкину. Едва я снова включил связь внутри взвода, как меня вызвал старший сержант Лысаков.

— Товарищ Добрыня, у нас тут неприятности…

— Слушаю тебя. Докладывай!

— Вы приказали пленных не брать, а у нас тут пленник. Он за миномет спрятался. Сам миномет перевернул, накрылся опорной плитой. В нее несколько пуль попало, а его не задело. Говорит, он сириец, которого силой привезли сюда, по национальности алавит. Это, насколько я понимаю, минометчик, что уголовников накрыл. Не стрелять же в него…

— Как ты с сирийцем общаешься? На арабском или на алавитском?[26]

— Он по-русски немного разговаривает. Говорит, что родился в Дагестане. Он уже немолодой. На коленях стоит, просит не убивать. Что с ним делать?

— Веди ко мне, я поговорю, хотя ни арабского, ни алавитского не знаю. И всю группу выводи.

Сержант Корнелазов затребовал индивидуальную связь. Я нажатием кнопки на коммуникаторе выразил согласие. Но уже знал, что командир второго отделения мне сообщит. И понимал, почему он затребовал индивидуальный канал.

— Товарищ Добрыня, операция закончена. Добили трех бандитов, они отстреливаться пытались. Раненые были. Один из них — повар. Или прикидывался поваром. Я посмотрел, у него все плечо синее. Только что из автомата стрелял. Посадил его на плиту и там пристрелил. Пусть жарится…

— Ты это хотел по закрытому каналу сообщить?

— Нет, товарищ старший лейтенант… Тут на втором этаже комната есть. Там женщина и три ребенка. Их осколками гранаты убило. Гражданские, понятно…

— Это семья имама. Кто их еще видел?

— Никто. Я сразу солдат по другим комнатам послал…

— Понял. Передай мой приказ. Срочно всем выходить. Если свидетели вдруг высунутся из соседних домов, знаешь, что делать. Нас в селе не было… Уходить всем быстро и аккуратно… Если потребуется, бежать ползком…

* * *

Первым на высоту, где в окружении восьми незадействованных солдат я дожидался сбора взвода, прибыла группа, которая находилась ближе других — старший сержант Лысаков с двумя солдатами и с ними сириец-алавит. Я молча показал сирийцу на камень, сам сел на соседний и выставил свой планшетник, чтобы произвести видеосъемку допроса. Иногда бывает необходимым что-то вспомнить, на чем-то заострить внимание, и видеосъемка помогает это сделать.

— Рассказывай… Кто такой, как попал в Сирию, как сюда вернулся? С какой целью?

Сириец-алавит сел на камень. Он выглядел усталым и подавленным. Скорее всего, именно подавленностью и испугом и была вызвана его усталость. Я дал ему свою флягу с водой. Он выпил все до капли. При испуге всегда во рту пересыхает, и вода в этом случае хорошо помогает.

— Я в Каспийске родился. В тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году, ребенком пяти лет от роду с родителями уехал в Сирию. Мой отец был инженером-нефтяником. Он в Москве учился, потом работал в Каспийске на станции перекачки нефти. Потом его домой позвали. Дома специалисты нужны были.

Он волновался и потому говорил так быстро, словно я обещал за медленный рассказ расстрелять его. Но я проявлял терпение. Тем более что не все мои группы еще собрались. Время послушать было.

Меня смущал один факт. Если он в пять лет уехал из России, да еще так давно, то он должен был бы полностью русский язык забыть. А он говорил достаточно бегло. Но пока я не стал его об этом спрашивать, не давая возможности что-то придумать заранее. А его акцент мог бы, наверное, сказать что-то только специалистам. Мне лично он ничего не говорил. Специалисты же различают даже несколько дагестанских и чеченских акцентов и могут сказать точно, где этот человек жил и где русским языком овладевал.

— Дальше, дальше… — поторопил я.

— Дальше… Я жил в Сирии, там учился, стал инженером-механиком по промышленным холодильным установкам. Работал в Восточном Алеппо на хладокомбинате, там женился, троих детей родил. Квартиру купил… Хорошо, в общем-то, жил, не бедно. Потом пришли эти… Из ДАИШ… Наши кварталы захватили. Других алавитов казнили. У меня жена была арабка. И потому я выдал себя за араба. Меня забрали в армию. Насильно забрали. Научили из миномета стрелять. У меня хорошо получалось. Но я не хотел с алавитами воевать. И когда сирийская армия наступала, я попытался сбежать к ним, сдаться хотел. Меня поймали, пытали, а потом расстреляли. Но не смогли до конца добить. Им помешали. Отряд сирийской армии подошел, но они тоже приняли меня за мертвого и не забрали с собой. А потом подошла разведгруппа во главе с Джахпаром Махадовым. Джахпар приказал осмотреть меня. Он думал, что меня сирийцы ранили. Убедился, что я жив, и приказал с собой забрать. Меня вылечили. И Джахпар оставил меня при себе, как слугу. А когда его сюда послали, к имаму Гаджимагомедову, он меня с собой взял. Считал, что я ему за спасение должен до конца дней своих служить.

— Ты участвовал в нападении на ночной клуб? — спросил я.

Он явно испугался этого вопроса. Но ответил быстро.

— Участвовал. Но я никого не убивал. Я в потолок стрелял. А потом бросил два взрывпакета, чтобы никто ничего не заметил. Моджахеды имама Джабраила думали, что я гранаты бросал. Но это взрывпакеты были. Они никому не навредят. Только испугают.

Я вспомнил, что в показаниях охранника присутствует момент, когда один из нападавших бросал в зал гранаты, однако среди убитых и раненых нет никого, кто имел бы поражение осколками. Хотя, насчет того, что взрывпакеты никому не навредят, у меня было большое сомнение. Я сам знаю случай, когда солдату оторвало пальцы таким взрывом. Но здесь тоже все зависит от силы самого пакета. Они же разные бывают. Например, в любой казарме спецназа ГРУ солдат приучают не соваться туда, куда соваться не следует. Подходит солдат к своей кровати в казарме, а там свернутая трубочкой газета лежит. Он ее поднимает, и взрывается слабый взрывпакет. Прямо в руках. Или что-то на подоконнике появляется, или даже в солдатской тумбочке…

— Зовут тебя как? — спросил я.

— Шамхал. Когда отец в Каспийске работал, у него друг был, дагестанец Шамхал. Я в Каспийске родился. И меня в честь отцовского друга так назвали.

Все рассказанное выглядело правдой.

— А семья твоя, Шамхал, где? — спросил я почти сочувственно.

Алавит опустил голову. На глазах навернулись слезы.

— Я не знаю. Думаю, семью расстреляли или замучили в подвале. Мне это перед расстрелом обещали. Я сам, когда выздоровел, даже узнать не пытался. Так хоть надежда есть. А без надежды как жить?..