Я даже не приказал связать алавиту руки. Поверил ему. Настрадался человек. Зачем доставлять ему лишние мучения. Хотя, с другой стороны, если человек к страданиям привык, он не так остро воспринимает новые, но старые переживает каждый раз заново.

— С нами поедешь, Шамхал, — распорядился я. — С тобой компетентные органы разберутся. У меня не хватает полномочий.

Но все же я предупредил старшего сержанта Лысакова:

— За пленника головой отвечаешь. Попытается убежать, можешь его пристрелить. Но лучше передать его живым и здоровым в ФСБ. Там сумеют разобраться с его историей.

Я отошел в сторону. Ко мне как-то бочком пододвинулся сержант Корнелазов. Уже по одному его поведению я понял, что предстоит необычный разговор. Сразу подумал, что он коснется жены и детей имама, погибших в доме. Оказалось, что разговор предстоял на другую тему.

Корнелазов, оказавшись рядом, выключил на шлеме микрофон. Заметив это, я выключил свой. Разговор на тему, которую я предполагал, не должен стать достоянием ушей всего взвода. Ни к чему солдатам испытывать комплекс вины за то, что произошло. Хватит того, что этот комплекс испытываю я.

— Товарищ старший лейтенант…

— Ну…

Он протянул мне что-то, завернутое в тяжелую тряпку, похожую на кусок шторы. Причем край тряпки был неаккуратно и неровно, видимо впопыхах, обрезан ножом.

— Что это?

— Коран. Был в руках у имама, когда его осколками накрыло. И бронежилет не спас. Четыре осколка в голову. А Коран так сжал пальцами, что я у мертвого едва вытащил. Силу пришлось применить. Потом кусок шторы отрезал, чтобы завернуть.

— И что из того? У каждого имама должен быть Коран. Чему здесь удивляться!

— Я не к тому, — смутился сержант. — Этот Коран какой-то особый. Кожаный переплет, вместо бумаги — пергамент. Бронзовые углы и бронзовая чеканенная застежка. Похож на старинный. Мне даже кажется, что там текст рукописный.

— Бывает, встречаются порой у имамов старинные издания, — не понимал я его удивления. — А зачем ты его сюда принес?

— Я с просьбой к вам, товарищ старший лейтенант. У меня дома подружка осталась. Она татарка по национальности. Родители у нее — верующие мусульмане, были против того, чтобы мы поженились. Я бы им этот Коран подарил, с вашего разрешения, чтобы хоть чуть-чуть задобрить. Разрешите?

— Вообще-то, это называется мародерство, — констатировал я с откровенным неодобрением. — Но, раз уж принес, не относить же обратно. Может, правда, книга для мусульманина ценная, и ты судьбу свою устроишь…

Мой взгляд случайно упал на нашего пленника, который выпивал уже, кажется, третью солдатскую флягу с водой.

— Шамхал, — позвал я.

Пленник подбежал бегом.

— Подскажи-ка нам, что там за старинный Коран был у имама Джабраила Гаджимагомедова?

Алавит улыбнулся.

— Рукописный Коран со специальным текстом для исламистов. Текст подправлен в идеологическом отделе ДАИШ. А все остальное — подделка. У Джахпара Махадова было несколько штук таких. Их специально делают под седьмой век. Якобы это первооснова. А последующие тексты, говорят, были исправлены в угоду кому-то.

— Спасибо. Иди… — отослал я пленника и посмотрел на сержанта Корнелазова.

— Вот видишь, насколько опасно мародерство. Ты с этим Кораном добавил бы несколько человек исламистов. Отец твоей девушки наверняка дал бы еще кому-то этот текст прочитать. И так пошло бы… Отправим его в ФСБ. Это вещественное доказательство, которым нельзя пренебрегать. Тот же имам Джабраил Гаджимагомедов, как говорят о нем люди, был неплохим человеком, ревнителем веры и нравов, хотел видеть своих единоверцев честными и неиспорченными людьми. И кто знает, что он проповедовал бы, не попадись ему в руки этот Коран… Может, он стал бы злейшим врагом исламистов. Нет, мародерство до добра никого не доводит…

— Я понял, товарищ старший лейтенант.

Я включил микрофон, показывая, что разговор с сержантом окончен.

Взвод тем временем собрался полностью. Я со своего командирского планшетника отправил циркулярно на планшетники солдат карту с отметкой места приземления вертолетов. Сколько их будет, я не знал, ждал сообщения от начальника штаба.

— На место выходим бегом, по отделениям. Конечно, опасности здесь в настоящее время ожидать не стоит, тем не менее передовое боевое охранение выставляет первое отделение, второе и третье выставляют боковое охранение. Передвигаемся, пока не рассвело, в пределах визуального наблюдения через тепловизор. Как рассветет — в пределах видимости друг для друга. Первое отделение — вперед!

— Товарищ старший лейтенант, — обратился ко мне первый снайпер взвода младший сержант Елфимов. — Какой смысл нам подошвы стаптывать, когда внизу три машины стоят. А четвертая в селе. Ну, в село, предположим, лучше не возвращаться, там уже люди бегают. А этими тремя вполне можем воспользоваться. В тесноте, конечно, тем не менее все не пешком…

— Не пешком, а бегом! Вперед! Марш, я дал команду… — Я не стал объяснять Елфимову, что наличие здесь машин — доказательство того, что в село приезжало много уголовников. Часть из них погибла в столкновении с исламистами. Но вторая часть перебила самих исламистов и уехала на своих машинах. На камнях трудно разобрать по следам, сколько всего машин здесь было. Это будет доказательством того, что бой вел не спецназ ГРУ, а бандиты против бандитов. Не поделили они что-то…

* * *

Уж что-что, а бегать мои солдаты умеют. И даже в полной выкладке, при оружии и в бронежилетах. Тем более здесь не требовалось бежать «на время». И даже я не подгонял никого, как на учебных марш-бросках. И потому бежал взвод в свое удовольствие. И никто не показывал усталости.

Примерно половина пути уже была позади, когда меня вызвали по дальней связи. Я, естественно, предположил, что это майор Покрышкин, и не ошибся.

— Как дела, Сереня?

— Нормально, товарищ майор. Совершаем марш-бросок к месту посадки в вертолеты.

— Да, только вот с вертолетами сначала вышла проблема, под рукой оказались только боевые, а там куда сажать? Только в фюзеляж по четыре-пять человек — лежа, больше некуда. Потом, с трудом, командир добыл три старых «Ми-4». Пассажирские. Но они ночью не летают. Вылетят только перед рассветом, чтобы к рассвету к горам приблизиться. Потому не утомляй взвод, не торопи сильно. Успеете…

— Мы и так не утомляемся. У нас есть экземпляр, который бегать практически не умеет. Я постоянно вижу, как его подгоняют. Только что пинка не дают.

— Что за экземпляр?

Пришлось на бегу сначала в двух словах объяснить, что за пленник такой у нас появился, а потом переслать видеозапись допроса.

— Прошу, товарищ майор, обратить внимание, как он разговаривает по-русски. Человек, которого в пять лет вывезли из России, не может так хорошо помнить русскую разговорную речь. Это требуется проверить.

— Хорошо. Я сам посмотрю, потом перешлю в ФСБ, пусть они организуют лингвистическую экспертизу. И пусть личность попытаются установить. У них с комитетом по примирению сторон в Сирии есть прямая связь. Через них передадут запись в сирийские службы безопасности.

— Я вот со стороны смотрю на этого алавита, и мне кажется, что он или просто духом слаб и не может себя заставить бежать, или умышленно отстает. Сбежать надеется. Но я персонально к нему приставил своего замкомвзвода. Лысаков — парень не промах, разберется, если что, просто пристрелит, как я приказал…

— Короче говоря, можешь не спешить. Я специально на связь вышел, чтобы тебя предупредить.

— Понял, товарищ майор. Меня по внутренней связи кто-то экстренно вызывает. Это может быть только одно из охранений. Что-то случилось. Конец связи…

— Конец связи… — подтвердил начальник штаба. — Если что — сообщай…

Я сразу переключил «Стрелец» на внутреннюю связь.

— Товарищ Добрыня, вызывает Правый дозор. Товарищ Добрыня… — раздался в наушниках солидный басок штатного великана взвода младшего сержанта Пети Фалько, командира третьего отделения, которое обеспечивало охранение с правой стороны. В охранение, насколько я помнил, ушел сам командир отделения и пулеметчик.

— Да, Петя, слушаю тебя, — отозвался я.

— Товарищ Добрыня. По дороге в сторону села идет целая колонна автомашин. По фарам я насчитал восемь внедорожников. Из них, как я понимаю в темноте, — два пикапа с людьми в кузове. И впереди еще две легковые машины. Но марку и количество людей в них я определить не могу. Еще темно, и рассмотреть в бинокль сложно. А автомат у меня с коллиматорным прицелом. У пулеметчика даже простого бинокля нет.

Это было мое упущение, точно так же, как и упущение командира отделения. Но именно мне следовало предупредить всех, чтобы в каждом дозоре охранения обязательно была на прицеле тепловизионная насадка. Или хотя бы тепловизионный бинокль. Но биноклей во взводе всего три. Я мог бы даже свой выделить для такого дела, поскольку сам находился на безопасной позиции в центре. Только сейчас уже поздно. А с моего места дорога не просматривается.

— Елфимов! — позвал я по связи.

— Я! — отозвался снайпер. При наличии связи младшему сержанту вовсе не обязательно было подбегать ко мне.

— Ты в общей колонне?

— Так точно. В самом центре, товарищ старший лейтенант.

— Резко сверни вправо. Разговор мой с Фалько слышал?

— Так точно, слышал.

— Отлично. Резко сверни вправо, до ближайшей высокой точки, и посмотри, что там за колонна движется. Это могут быть прихожане, что на намаз едут, а могут быть и бандиты.

— Наши бандиты, после того как их минами покрошило, пытались много раз куда-то дозвониться, но связи не было, — младший сержант докладывал мне уже на бегу, удаляясь к ближайшей горке с правой стороны по направлению нашего движения. Я видел его фигуру в течение минуты, но потом она растворилась в утреннем сумраке.

Только тогда я включил на планшетнике программу контроля и увидел на карте, как первый взводный снайпер забирается на ближайшую высоту, на самый верх, находит для себя позицию и занимает ее. Мне сложно было сказать однозначно, хорошо ли видно с этой позиции дорогу. Но если Елфимов не стал позицию менять, значит, посчитал, что видно ему достаточно.

Программа контроля не давала возможности увидеть, как лежит снайпер, показывая только точку, но я мысленно представил его распластанную фигуру. Правая нога вытянута, как продолжение оружия, левая отставлена слегка в сторону для опоры. Приклад упирается в правое плечо. Сам младший сержант прильнул к прицелу и высматривает автомобили на дороге, считает и оценивает их. И людей, кого видит, осматривает на предмет наличия оружия и боепригодности. Если в машинах есть женщины, то это однозначно массовый выезд в мечеть на пятничный намаз. Если там только вооруженные мужчины, то это едет подмога банде имама Джабраила или банде Деда Мазая. В любом случае подмога опоздала, поскольку ни самих банд, ни их главарей больше нет. И новая банда уже не сможет никому оказать помощь…

— Елфимов, докладывай…

Я потребовал доклада, не отрывая взгляда от монитора планшетника, и увидел, как одновременно с моими словами младший сержант совершил прыжок и переместился в сторону, за камни. И только после этого услышал отдаленную очередь из крупнокалиберного пулемета.

— Елфимов! Что там?

— У них бинокль с тепловизором. Меня увидели, выставили на дорогу пулемет. Сняли с пикапа. Пулемет был уже подготовлен к стрельбе. Значит, ехали драться. Только с кем? С нами?

И тут же заговорил другой пулемет — ручной. Это пулеметчик из нашего охранения, отойдя, как показал монитор планшетника, на небольшое расстояние от дороги, прикрыл снайпера длинной очередью. Младший сержант тут же этим воспользовался, нашел себе удобное место, высунулся, прицелился и произвел подряд три выстрела. Скорострельностью в этот раз он, может быть, даже ефрейтора Коломенского превзошел.

— Елфимов! Докладывай.

— Я пока спрятался, товарищ старший лейтенант, мне ничего не видно. Может, Фалько видит? Его еще не обнаружили.

— Фалько, что видишь? Докладывай ты… — я жестом дал приказ взводу рассредоточиться и выступать в сторону дороги.

— Они начали стрелять из крупнокалиберного пулемета. Мой пулеметчик пробежал вперед до камней и оттуда обстрелял группу у пулемета. Уничтожил троих, в том числе человека с биноклем, который там командовал. Потом Елфимов подстрелил пулеметный расчет и водителя. Машина встала. Водителя выбросили на дорогу. Кто-то другой сел за руль. Но колонна пока стоит. Видимо, не хотят никого у себя за спиной оставлять.

Рассвет еще не наступил, но утренняя чернота, особенно густая перед рассветом, сменилась слегка прозрачным сумраком — предвестником скорого восхода солнца. До рассвета оставалось еще не менее получаса. Тем не менее младший сержант Фалько уже мог что-то рассмотреть и доложить. И не только рассмотреть. Он сумел и цели для себя найти. Его автомат нам слышно не было, только наушники доносили лязганье затвора. Петя стрелял короткими рваными очередями. Такие очереди обычно бывают точными.

— Михалков, смени позицию, я прикрываю… — сказал младший сержант.

— Я тоже, — добавил снайпер Елфимов.

Мой монитор показал, как пулеметчик сместился на двадцать метров выше по склону и залег рядом со скалой. И начал активно поливать дорогу пулями. А тут и весь взвод подоспел.

Бандиты прятались за машины. Одна из них уже загорелась. Видимо, был пробит бензобак, и пробит удачно. Не каждая пуля, как известно, попадает в жесткий металл. Чаще просто прошивает мягкий, оставляя дыры. А чтобы бензин загорелся, необходимо попадание в жесткий металл, от которого будет высечена искра. Здесь, похоже, случайно получилось. Случайно потому, что прицельными такие выстрелы не бывают.

Я наблюдал…

Рядом со мной оказался старший сержант Лысаков со своим пленником.

— Леня, с гранатометом — в помощь взводу. И огнеметчику подскажи, куда стрелять.

Огнеметчик у нас был неопытный, из молодых солдат срочной службы, его еще предстояло как следует обучить.

При этом я помнил, что у нас осталось только три контейнера для гранатомета. Но этого должно было хватить, чтобы оказать психологическое давление и просто испугать противника, который на моем мониторе не отображался, и потому я не знал диспозицию всего боя. Но я предполагал, что нервное состояние у противника и без того не самое лучшее, потому что противник не слышит, как в него стреляют автоматчики, тем не менее несет потери — это всегда воспринимается нервно даже самыми подготовленными бойцами с проверенной психикой. Кроме того, мои бойцы при этом остаются невидимыми, а у большинства из них оптические прицелы с тепловизионными насадками. И стрелять они должны со снайперской точностью.

Я повернулся к алавиту.

— Кто там может быть? Откуда взялась автоколонна, да еще хорошо вооруженная?

Пленник пожал плечами и лениво ответил, показывая, что это только его предположение:

— Нас вчера привез чеченец Алхазур на «Ауди». Утром он уехал вместе с напарником, что был на «Пассате». Сразу после них приехали уголовники. Алхазур не мог не встретиться с ними на дороге. Он парень «крутой», может знать номера машин и сообразил, я думаю, что уголовники приехали в село не случайно. И по своим связям собрал из местных отряд.

— Елфимов!

— Я!

— Что за машины впереди идут? Которые не внедорожники?

— Еще темно, чтобы сказать точно. Но первой шла «Ауди А-8». Это точно. У нас командира бригады такая возит. Узнать по профилю несложно. Я ей колесо прострелил. Машина встала. Вторая, кажется, «Фольксваген Пассат», но здесь я могу ошибиться.

— Если есть «Ауди», значит, ты не ошибся.

— Я же говорил… — Шамхал не мог слышать, что говорил Елфимов, поскольку шлема с наушниками на него не выделили. Но сообразительный, по моим только словам понял, о чем речь. Значит, русским языком владеет даже лучше, чем я предполагал. — Алхазур увидел сгоревшую машину Хасбулата у дороги, посчитал, что это уголовники отработали, и потому начал действовать. Но опоздал.

Рядом уже не было никого из моих солдат, кому можно было бы поручить присматривать за пленником. Все были заняты в бою. По идее, ему и убегать было некуда, да и необходимости в этом не было, если он честно все рассказал во время допроса. Но я решил подстраховаться.

Ничего не объясняя алавиту, вытащил из рюкзака веревку, отрезал кусок и связал пленнику руки так, чтобы он ничего не мог ими сделать — применяемый обычно спецназом способ, когда тыльные стороны ладоней ставятся одна к другой и так связываются прямо через сами ладони. Такой способ полностью исключает возможность сопротивления.

Длинный конец веревки — длиной метров в пять-шесть — я привязал к своему брючному ремню. И после этого сам двинулся в сторону дороги. Пленника я тащил за собой, даже не объясняя, куда, и не призывая от пуль прятаться. Но делал это он и без моей команды.

С низенького перевала, где мы остановились, я, только выглянув вниз, сразу понял обстановку и пришел к выводу, что она легко может измениться не в нашу пользу, стоит только солнцу выйти из-за хребта. Это позволит противнику трезво оценить наши силы и попытаться найти путь к собственному спасению.

По правде говоря, такую диспозицию я видел еще на карте в планшетнике, хотя не знал точно, где находится автоколонна. Но именно это и заставило меня выбраться вперед, чтобы руководить боем. Бандитов оставалось около четырех десятков, как я примерно прикинул по интенсивности стрельбы. А приехало значительно больше. Не менее полутора десятков, как подсказывала практика, мои ребята уже оставили лежать на дороге убитыми и тяжело раненными. Кстати, я лично уже несколько раз сталкивался с положением, когда бандиты на дороге, где сложно укрыться, строили себе бруствер из тел своих же убитых товарищей. Здесь до такого еще не додумались, и потому их потери постоянно увеличивались.

Неприятность нашего положения состояла в том, что с рассветом бандиты, оценив ситуацию, могут воспользоваться тем, что дорога в этом месте делает петлю, а наш взвод оказался внутри ее. Если бандиты смогут рассредоточиться по дороге, то получат возможность стрелять по солдатам взвода с обоих флангов и по центру. Причем с равной по высоте позиции, потому что взвод ушел вперед слишком далеко и оказался в придорожной низинке. Но давать сейчас приказ на отход к более высокой позиции тоже рискованно. Такой отход может оказаться губительным, потому что отходить придется по открытому пространству.

Передо мной, как перед командиром, стоял выбор: или в самом деле дать приказ на отход, или искать вариант для быстрой окончательной и полной победы.

Кроме того, мой бинокль сразу показал еще одну грядущую неприятность. Я увидел, что позади одного из пикапов несколько бандитов пытаются что-то сделать с крупнокалиберным пулеметом. То ли он оказался поврежденным, то ли закончились патроны, и они ставят новую коробку — из-за кузова было непонятно.

— Елфимов! Коломенский! — окликнул я сразу двух снайперов. — Пулемет позади заднего пикапа видите? Если его поставят, нам придется туго. По ногам под машиной отработайте.

— Я уже держу их на прицеле, — сообщил Коломенский. — Я по ногам бью, кладу пулеметчиков, а Елфимов добивает.

Второй снайпер распределил обязанности.

— Годится! Работаем! — согласился Елфимов.

Я наблюдал в бинокль, как Коломенский с Елфимовым воспользовались большим клиренсом пикапа и под днищем сначала положили троих бандитов на полотно дороги, потом там же их добили. У пулемета никого не осталось.

Боевики разумно не пошли в атаку, поскольку не видели, куда идти. Глушители на автоматах исполняют роль идеальных пламегасителей. Самый лучший пламегаситель не сумеет так скрыть место, откуда произведен выстрел, как глушитель. И потому бандиты, выслушав чью-то разумную команду, просто залегли за полотно дороги, на откос.

Толкового авторитетного командира у них, похоже, не было. Наверное, и собраны они были из разных мест и потому не знали, кому подчиняться. Эту ситуацию оценил толстяк, что прятался за стоящей на дороге первой «Ауди А-8». Он выскочил из-за машины и стал что-то кричать.

Но и я уже дал команду:

— Елфимов! Человек из «Ауди», который целиком арбуз проглотил… Обеспечь…

Младший сержант ответил мне выстрелом, который снес толстому голову. Тем не менее бандиты успели залечь за полотно дороги и стали практически невидимыми в утреннем сумраке.

Но это они так думали. Моим солдатам достаточно было того, что бандиты предпочитали ставить на дорогу локти и класть на них голову. Этого хватало для прицельной стрельбы через оптический прицел.

— Лысаков! Что тянешь? — спросил я старшего сержанта.

Он тут же отозвался выстрелом из гранатомета, который подбросил и опрокинул на бок один из внедорожников. Машина сразу загорелась, подсвечивая дорогу и головы бандитов. Но взрыва не последовало. Видимо, машина работала на солярке, а дизеля всегда неохотно взрываются, предпочитая просто сгореть.

И только после этого старший сержант ответил:

— По машинам стрелять — какой смысл? А так в бандитов попасть сложно было. Нужно гранату на дорожное полотно положить. А мне высоты позиции не хватает. Вот и осматриваюсь, где горку подходящую найти.

— Может, еще вертолет попросишь! Ларионов! — позвал я огнеметчика, молодого солдата срочной службы, еще, по сути дела, всерьез необстрелянного и малоопытного. — Сможешь что-то сделать?

— Тоже, если только в машину. Но огонь, я предполагаю, растечется по обочинам. Я попробую. Пятьдесят метров дороги, если растечется, гарантированно вычистит.

Я прикинул взглядом. Цепь бандитов растянулась метров на восемьдесят.

— Пробуй… Метров двадцать пять от края колонны возьми.

Огнемет ухнул, как пьяный филин. И сразу ярким белым светом загорелась дорога. Облако пламени полыхнуло в две стороны. Едва пламя спало, стало видно, как горят пять машин. Бандитских голов над дорогой в этой стороне видно не было.

— Остальных добивай…

— У меня последний контейнер.

Я и без того знал, что комплект огнеметчика состоит всего из двух контейнеров.

— Добивай…

Переставить механизм пуска и прицеливания на новый контейнер — дело нескольких секунд. Огнемет выстрелил, подбросив пикап в воздух и уложив его на крышу кабины. И тут же огненное облако растеклось по дороге и вокруг нее. Термобарический заряд огнемета тем хорош, что пламя «протекает» в окопы и блиндажи, в негерметичную технику, в том числе бронированную, и за считаные секунды все там выжигает.

— Мог там кто-то в живых остаться? — по связи спросил сержант Корнелазов.

— Какая температура в финской бане? — спросил вместо ответа рядовой Ларионов.

— Я слышал как-то, что на чемпионате мира по парению в финской бане два претендента оставались. При температуре сто двадцать пять градусов один потерял сознание. Второй стал победителем.

— А здесь на открытом месте температура восемьсот градусов. Глаза за секунду выкипают, — объяснил огнеметчик, после чего его вырвало. Микрофон отчетливо донес характерные звуки. Молодой солдат не привык еще к окружающей его смерти. Да еще такой жуткой. И хотя он старался говорить, как бывалый вояка, нутро его все же не выдержало.

Со мной после первого боя, кстати, такая же история была. Тогда я увидел, что ладони мои полностью покрыты чужой, еще горячей кровью, в которую я нечаянно погрузил руки, поскользнувшись, свалившись не на землю, а на грудь убитого бандита. Осуждать солдата я не мог. Более того, я даже слегка завидовал ему. Смотреть на смерть, не чувствуя чужой боли — дело привычки. И хорошо, когда человек такой привычки не имеет…

Я поднял бинокль. Посмотрел на дорогу. Горели все машины, и пользоваться биноклем было вовсе не обязательно. Вернее, не обязательно было пользоваться тепловизором, потому что при этом все поле зрения покрывалось красным цветом теплового свечения. Видимо, в отсутствие ветра жар в воздухе над дорогой стоял сильный.

Пришлось тепловизор выключить, света хватало и для простого просмотра. Все горящие автомобили уже лишились резины. Она за несколько секунд успела расплавиться, колесные диски глубоко врезались в мягкий от огня асфальт. Наверное, сейчас по дороге невозможно ни пройти, ни проехать.

Я глянул на часы. До прилета вертолетов у нас еще есть время. Можно было пять минут подождать и только потом посмотреть на дорогу и хотя бы переписать номера автомобилей. Их, наверное, можно было различить и на сгоревших машинах.

Веревка, привязанная к моему поясу, натянулась. Я опустил бинокль и обернулся. Пленник намеренно натянул веревку, привлекая мое внимание.

— Что ты? — спросил я.

— Руки больно. Все кончилось, сними веревку. У меня левая рука была пулей перебита. Сейчас немеет сильно.

— Лысаков! — позвал я. — Ко мне!

— Я, товарищ старший лейтенант, — старший сержант оказался рядом.

— Принимай своего клиента под опеку. Веревку сними и мне верни…

* * *

На дорогу я сходил сам, взяв с собой для подстраховки пару солдат. Вдруг кто-то со страха так запрятался, что его пламя не тронуло, и сидит теперь, ждет со стволом наперевес. Конечно, это маловероятно, тем не менее я решил подстраховаться.

Солдаты меня прикрывали, когда я переписывал номера автомобилей. За неимением тряпки приходилось стирать с них гарь куском веревки из рюкзака. Металл был горячим, и я старался не прикасаться к нему пальцами.

Завершив работу, я сосчитал убитых бандитов. Их оказалось сорок восемь человек. Вообще мой взвод удачно завершал свою полугодовую командировку. В последнее время банды попадаются совсем мелкие, меньше десятка человек. Бойцы взвода так и не успевают боевую практику получить. А боевая практика — это первооснова боевой подготовки. Можно быть прекрасно подготовленным солдатом, участвовать в учениях, но оказаться совершенно непригодным для настоящего боя.

Я лично несколько раз с подобным уже сталкивался. У каждого человека, у каждого бойца собственная психика. Для одного состояние боя — нормальное явление, а другой шарахается даже тогда, когда пуля со свистом пролетает в нескольких метрах от него. Исправить это можно только опытом участия в боевых действиях. В эту командировку у меня, кажется, все солдаты получили хорошую практику. За одну ночь были уничтожены три банды. И все три — серьезные, хорошо вооруженные, сильные.

Вернувшись с дороги, я снова вывел взвод на маршрут.

Хотя до места оставалось совсем немного, все же боевое охранение я выставил, как всегда. Заднее охранение спецназ ГРУ часто не выставляет, потому что мало кто может сравниться с нами в скорости передвижения. Мы не боимся, что нас догонят и атакуют.

Взвод опять передвигался бегом, и никто, кроме пленника, на это не жаловался. Мои бойцы хорошо тренированы, и алавиту пришлось с этим смириться. Когда же он заявил, что у него не осталось сил, его взяли за шиворот и потащили, как щенка.

Я опять на бегу доложил майору Покрышкину о новом боестолкновении.

— Они первыми стрелять начали? — удивился майор.

— Да. Из пулемета «Корд» по снайперу. Засекли его тепловизором.

— Сами виноваты. Они вас, наверное, за уголовников приняли. Но хотя бы этот бой мы спецназу ГРУ можем приписать. А не стал ты дожидаться прибытия следственной бригады потому, что уже вертолеты были на подлете. Кто ж для взвода во второй раз будет их заказывать! Пешком вам возвращаться далековато…

Это правило, согласно которому подразделение, уничтожившее банду, обычно дожидается прибытия следственной бригады, никакими приказами не прописано. И потому его можно считать условным.

— Резонно, товарищ майор. Мы же к вертолетам шли, и случайно автоколонну увидели. Отменять прилет вертолетов уже было поздно.

— Согласен. Отговоримся… Ты, кстати, своих солдат предупредил?

— Не успел еще.

— Не забудь. Я на дорогу сейчас отправлю следственную бригаду. В село местные жители уже вызвали такую же из райцентра. А на дорогу надо дополнительную бригаду. И не из Следственного комитета и тем более не из МВД. Пулемет, кстати, там остался? Это неосторожно.

— Он уже заряжен был, когда мы их из огнемета полили. Затвор передернут. Патроны взорвались. Всю ствольную коробку вдрызг разворотило. Я сам смотрел. Он теперь только на металлолом годится.

— Ну, пусть менты на металлоломе и зарабатывают. Вертолеты должны по времени вот-вот на место прибыть. У вас там уже светло? Найдут вас?

— Солнце уже вышло. Увидят. Мы бегом бежим…

— Ну, бегите, бегите. Кстати, в село уже вылетела следственная бригада Следственного комитета. На дорогу я отправлю следственную бригаду ФСБ. С этими я уже все обговорил, они согласились, что взвод возвращается, их не дождавшись. Только по возвращении просят написать рапорт о боестолкновении. Напишешь?

— Без проблем.

— Тогда у меня все. Конец связи…

— Конец связи, товарищ майор…