Летели мы быстро. По крайней мере, несравнимо быстрее, чем взвод ехал на боевых машинах пехоты. Но нам и лететь было дальше. Набрали высоту и двинулись по прямой в нужном направлении. Прямая всегда сокращает время полета. А набор высоты, видимо, был необходим. Мы, когда патрулировали взводом дороги, добрались только до предгорий, как и было обозначено на предложенных нам для патрулирования картах. Но горы были совсем рядом. А село, которое мы летели обследовать, судя по карте, уже лежало среди первых гор в массиве. Вернее, меньшей частью на склоне горы и только частично, большей своей частью, в долине. И у меня не было необходимости или мало-мальской причины сомневаться в верности карты.

Старший лейтенант Коломийцев часто заходил к пилотам, выходил, углубляясь в хвостовой отсек, потом возвращался с озабоченным лицом, что-то пилотам докладывал, выходил в салон и садился в кресло. Так, в одно из своих возвращений он сообщил мне:

— Только что пролетели над местом засады, где твой взвод машину с бандитами расстрелял… Молодцы у тебя парни, не растерялись, подстраховали «гиббонов». Хотя я бы лично подстраховывать их не стал…

— Что так? Автомобилист? — спросил я.

— Конечно…

— Парни у меня молодцы, — разве мог я не согласиться, хотя не понимал, откуда эта история знакома вертолетчикам. — Если пролетели, значит, скоро на месте будем…

Суровый звуковой зуммер раздался через десять минут полета. Мигающий красный плафон над входом в кабину пилотов, я посчитал, был адресован мне, но старший лейтенант Коломийцев меня опередил, сказав, что срочно вызывают его. Однако, не успев закрыть дверь, вернулся и кивнул в сторону кабины:

— Тебя командир требует. На консультацию…

Я вошел в кабину.

— Подскажи мне, Никитич, — громко, поскольку я не был в системе связи экипажа, спросил полковник, — снайперу легче сверху стрелять или снизу?

— Сверху, конечно…

— Значит, село начинаем облетать со стороны хребта?

— Предпочтительно, товарищ полковник, — согласился я, в голове с возможной предельной точностью восстанавливая карту.

— Хорошо, через четыре с половиной минуты будем на месте, мы тебя позовем. Опять сигналом… Жди…

Когда приказывают так категорично, я вынужден ждать, хотя предпочел бы устроиться на откидном сиденье и ждать в кабине, ближе, как говорится, к работе. Я приготовил бы планшетник, включил бы его и загодя открыл нужную карту. Даже успел бы сравнить топографическую карту с картой спутниковой съемки, которая не пишет цифры на высотах. Впрочем, эти цифры я и без того уже запомнил.

Однако никто не мешал мне подготовить планшетник в салоне, чем я сразу и занялся. Бортач тихо дремал в своем кресле через проход от меня и не пытался в мой планшетник заглянуть, хотя видел, как я его вытаскивал. Скорее всего, старший лейтенант просто хорошо выдрессирован офицерами ФСО, которые не любят, когда кто-то сует нос в их дела.

Сигнал вызова прозвучал вовремя. Бортач снова попытался меня обогнать, но я со второй попытки оказался шустрее, видимо, сказалось понимание, что зовут именно меня.

— Садись, Никитич, — еще громче, чем раньше, сказал полковник. — Мы подлетаем. Начинаем работать. Я включаю индикатор.

Коломийцев сразу вышел, поскольку для четверых места в кабине было откровенно маловато. Я сел позади майора Оглы Магомедова и устроил на коленях свой планшетник. Вес у меня для мужчины небольшой, в районе семидесяти пяти килограммов, но, видимо, для кресла и этого было многовато. Я почувствовал, что спинка кресла, к которой было приделано откидное сиденье, подается назад. И майор, похоже, явственно ощутил это, заворочался и вздохнул. Даже привычный шум винтов в пилотской кабине не сумел заглушить этот вздох.

— Я индикатор включил, — сообщил полковник. — Пока ничего. Обычно определяется сразу.

— Это хорошо, что ничего, — согласился я с таким вариантом развития событий. — Легче нам работать будет. А он другие индикаторы точно определяет?

— А что такое индикатор? Это, грубо говоря, продвинутый цифровой бинокль с собственной базой данных и еще кучей функций. Ему что чужой индикатор, что простой бинокль, что оптический прицел — без разницы… Хотя он их по каким-то параметрам разделяет. Но ты не торопись с выводами. Там дома разноэтажные. Вплоть до третьего этажа понастроили. И даже башни какие-то есть. Сигнал может за здания прятаться, а он улавливается только прямым. Пусть и сбоку, но прямым. Отраженный сигнал принимается только от лазерного дальномера.

И тут же, в подтверждение слов полковника, динамики монитора запищали, а потом хорошо поставленный женский компьютерный голос сообщил координаты. Я сразу нанес их на свою карту и определил, что индикатор оптической активности стоит на почти плоской крыше большого дома за высоким забором. Двор вокруг дома находился через дорогу от интересующей нас мечети.

Тот же женский голос сразу определил и марку индикатора оптической активности, и расстояние до него. И почти сразу раздался новый писк, пришло новое сообщение. Теперь наш индикатор определил бинокль. Я нанес координаты на свою карту и определил, что наблюдатель с биноклем находится во дворе мечети. В такое время суток, имея при себе бинокль, там мог находиться только часовой. Именно он услышал шум двигателя вертолета и стал «шарить» биноклем по темному небу.

Наличие часового уже само по себе о чем-то должно говорить. Просто так часового не выставляют. А если у часового есть бинокль, думаю, у него есть и автомат. И вообще, часовой — это уже серьезно. Часовой с биноклем и предположительно с автоматом — это не колхозный сторож с берданкой, заряженной солью.

— Товарищ полковник, как высоко мы над селом? — прокричал я так громко, что в кабину заглянул старший лейтенант Коломийцев.

— Около двух тысяч метров, — полковник тоже кричал, но не настолько громко, как я, да бортач и привык, надо полагать, к звуку его голоса и потому никакой реакции не показал.

— Нас рассмотреть могут? В бинокль?

— Едва ли. Звук двигателя услышат, скорее всего. Да и то, пока мы со стороны хребта летим. Горную часть села обогнем, со стороны долины нас уже не услышат. Там звуки в разные стороны расходиться будут.

— Наблюдатель поймет, что мы вокруг села летаем?

— Сомневаюсь. Посчитает, что мы сбоку пролетели. Этим маршрутом, кстати, время от времени погранцы пользуются. Здесь же пролетают.

Я кивнул, удовлетворившись ответом, но полковник моего кивка не видел. Он смотрел то на приборы, то за фонарь кабины. Потом вертолет стал набирать высоту.

— Да, — согласно сказал майор, — я тоже предложить хотел. Сейчас скалы высокие пойдут. Лучше над ними пролететь…

Майор Оглы Магомедов не кричал. С полковником они пользовались внутренней связью и не пользовались микрофонами, вместо которых на горле застегивали полоску ларингофона. Но мне, сидящему за его сиденьем, слова майора были слышны так же, как и командиру экипажа, хотя у меня не было наушников, включенных в их систему. А наушники моего шлема включиться в нее возможности, видимо, не имели, иначе старший лейтенант Коломийцев обязательно, думаю, занялся бы подключением, чтобы поберечь мои и полковника Звягинцева голосовые связки.

Таким образом, наш полет продолжался на более значительной высоте, но по тому же круговому маршруту. Свернув от хребта, мы пролетели над долинной частью села. На карте оно ограничивалось в этом месте, как пограничной межой, небольшой речкой. Но мне с моего места не было видно ничего из того, что находилось за фонарем кабины, а вставать и демонстрировать свое любопытство мне не хотелось. Горных речек я видел много и с борта вертолета, и из кузова машины, и с брони БТР или БМП. Я ждал, что еще сообщит мне компьютерный металлизированный женский голос, но он молчал. Так мы и завершили полет, ничего больше не обнаружив.

— Возвращаемся! — сообщил мне полковник. — Можешь пойти в салон, вздремнуть в кресле, если хочется.

Я не стал объяснять, что лишние часы сна мне обычно только мешают, а, по моим расчетам, выспаться я еще успею. Была твердая уверенность, что мои солдаты предоставят мне такую возможность во время работы. Мы же планировали только наблюдать и никак не рассчитывали на другие действия. А при наблюдении всегда бывают заняты только отдельные сменяемые группы. Как правило, не меняются только те группы, что находятся на самом опасном месте, под носом у противника. Да и их приходится часто менять. Благо солдаты спецназа ГРУ хорошо владеют скрытным передвижением одинаково и в темное, и в светлое время суток…

* * *

Время рассчитывал не я, а офицеры оперативного отдела. Они знали скорость вертолета и скорость движения бронетранспортеров по ночным дорогам равнинной части Дагестана и потому с точностью до минуты определили, когда я должен совершить звонок во взвод и дать ему команду на выступление.

В некоторых самолетах и вертолетах пилоты категорически запрещают пользоваться мобильными телефонами. Здесь такого предупреждения не прозвучало, и потому я посчитал, что могу позвонить. Но все же показал старшему лейтенанту Коломийцеву свой смартфон, словно бы спрашивая разрешения.

Бортач кивнул согласно. Сначала я позвонил старшему сержанту Лысакову. Отдал приказ к выступлению, еще раз назвав место, где я буду встречать бронетранспортеры. Потом позвонил с докладом майору Покрышкину, который, как я хорошо знал, почти никогда не спит. По крайней мере, мне ни разу не удалось услышать его сонный голос, хотя звонил я и среди ночи, и под утро. Покрышкин всегда казался бодрым и довольным и разговаривал здраво, напоминать ему о чем-то необходимости никогда не возникало.

По большому счету, мне оставалось только вернуться на аэродром ФСБ, где меня дожидалась машина. Там меня должны были высадить, а вертолет собирался лететь дальше, на республиканскую пригородную базу ФСО.

Посещал я однажды эту базу для консультации по совместным действиям. Хорошее место — бывший пионерский лагерь на берегу моря. Оттуда и вынес собственные знания о наличии у республиканского ФСО вертолета с мощным стационарным индикатором оптической активности.

В этот раз наши совместные действия подходили к концу. Перед посадкой я посмотрел в иллюминатор, убедился, что мы подлетаем, и заглянул в кабину к пилотам. Поблагодарил полковника и майора за помощь. Они одинаковым жестом подняли в мою сторону внутренней стороной сжатый кулак, только что «но пасаран[10]» не сказали. Таким образом, как я понял, попрощались со мной и приняли мою благодарность.

Вертолет посадку не совершал, только завис в полутора метрах над бетоном, бортач старший лейтенант Коломийцев принял мое рукопожатие и распахнул дверь-люк, после чего вопросительно показал пальцем на трап. Я в ответ отрицательно помотал головой, выпрыгнул на бетон, удачно приземлившись даже в темноте. Дверь закрылась, и через несколько секунд вертолет стал набирать высоту. Силы его винтов не хватало, чтобы сорвать с моей головы шлем, который весит чуть больше килограмма, тем не менее я машинально придержал его рукой, одновременно прикрывая лицо от ветра и пыли, поднятых винтокрылой машиной.

И сразу направился к машине, которая просигналила мне фарами. Она стояла на специально выделенном месте неподалеку от ворот, где стояли еще две машины, одна из которых была гражданская — может быть, личная машина кого-то из вертолетчиков ФСБ, а может, оперативная машина с гражданскими номерами, что для ФСБ обязательное явление. Часовой был, видимо, в курсе нашего визита и распахнул ворота сразу, как только мой «уазик» развернулся и двинулся к выезду.

Я сообщил водителю, куда ехать и дважды подправлял его по дороге из города, поскольку я держал на коленях планшетник с навигатором, а водитель город знал еще хуже меня. К тому же ночной город обычно слегка отличается от дневного. Но выехали мы все же благополучно, и даже в пригороде, когда проезжали через кварталы частных домов, никто не дал в сторону военной машины автоматную очередь. Чему я был, честно говоря, рад.

К перекрестку, где должна была произойти встреча с тремя бронетранспортерами моего взвода, мы приехали почти вовремя. Бронетранспортеры, похоже, торопились и потому уже ждали «уазик» на обочине дороги, совершенно не загруженной в ночное время. Все-таки местные жители предпочитают ночами не рисковать жизнью и не ездят, если в том нет серьезной необходимости…

* * *

Ехать на бронетранспортере — совсем не то, что лететь в вертолете по прямому курсу. БТР вынужден придерживаться петляющей среди гор дороги, очень, кстати, разбитой. Хотя для восьми громадных колес бронетранспортера разбитая дорога преградой не является.

Я только удивлялся, как по этой дороге проехали те самые «Ауди А8» и «Фольксваген Пассат» с вооруженными бородачами. Для их низкой посадки такая дорога была испытанием водительского умения.

А для нас БТР был своего рода испытанием. Дело в том, что экипаж БТР-82А составляет десять человек: командир, механик водитель, стрелок-наводчик и семь десантников. А у меня во взводе только в третьем отделении семь бойцов, а в первых двух по десять плюс командир отделения. Если командира экипажа и стрелка-наводчика я сажаю своих, то механик-водитель приезжает вместе с бронетранспортером из автороты. Еще минус одно посадочное место.

Да и мне, как командиру взвода, неплохо было бы где-нибудь поместиться. Если боевая машина пехоты еще позволяет потесниться, хотя официально тоже вмещает только десятерых, как и бронетранспортер, хотя и имеет два запасных откидных места на сдвоенной задней дверце, то в БТР тесновато.

И потому, чтобы никому не было обидно, все ехали на броне. Благо ручек для удобства передвижения там было предусмотрено немало. Но нам сейчас препятствия преодолевать не требовалось. Да и привычка к такому способу передвижения у солдат была.

БТР-82А был принят на вооружение три года назад. За это время можно было привыкнуть. И хотя солдаты срочной службы служили всего по году, привычка как бы по наследству передавалась от одного призыва к другому. Да и раньше на бэтээрах более старой конструкции мы ездили точно так же, используя такие же ручки.

Самые распространенные бронетранспортеры в годы войны в Афганистане были БТР-70, которые я лично уже в армии не застал. Они отличались не только слабой броней, но и неудобным верхним люком для выхода. Покидая внутренние отсеки, солдаты сразу попадали под обстрел.

В этом отношении следующая модель БТР-70 была значительно удачнее. Она имела усиленную противоминную защиту, хотя тоже недостаточную, и люк, позволяющий выходить вбок. Неудобство состояло в том, что при таком выходе во время движения возникал риск попасть под колеса.

Современные бронетранспортеры, БТР-80, БТР-82 и БТР-82А уже имели не только значительно усиленную броню, но и люк-трап, который позволял десантироваться сразу на безопасное от колес расстояние. И тем не менее солдаты все равно предпочитали ездить на броне, а не под ее защитой…

Ехать старались быстро. Так я наказал механикам-водителям. И хотя приказ для всех бронемашин на Северном Кавказе был издан давно — скорость при передвижении должна быть не менее семидесяти километров в час, — его никто не отменял, хотя тогда, когда приказ издавался, это было естественной мерой безопасности. В такую быструю машину труднее попасть из гранатомета. Я же приказал держать скорость в пределах восьмидесяти-девяноста километров в час. БТР, несмотря на разбитую дорогу, с такой скоростью легко справлялся, амортизаторы работали исправно, никого с брони не сбрасывая даже на самых больших ухабах.

Тем не менее к месту высадки, предложенной разработчиками оперативного отдела, мы приехали только к двум часам ночи. Я приказал проехать дальше еще на пять километров, чтобы остановиться в скалах, где легче было десантироваться, оставаясь невидимыми с дорожного полотна, вернее, с остатков давно не ремонтируемого дорожного полотна. Мало ли кто может случайно проехать. Нарваться на неприятность можно всегда.

Рисковать и десантироваться на открытом месте я не пожелал. Предпочел высадку среди скал, прикрытых от дороги первой горкой, даже если это и в опасной близости к селу. Сразу после десантирования я отправил бронетранспортеры в обратную дорогу, надеясь, что они доберутся до городка спецназа благополучно. Да и в самом деле кто, кроме меня и других спецназовцев, знает, что в машинах нет никого, только механики-водители! На броне это не написано. И хотя механик-водитель со своего места не может не только стрельбу производить, но даже пушкой на башне пошевелить, риск для трех БТР угодить в засаду был минимальным. Да и засады чаще устраивают или в серьезных горах, или там, где дорога через лес тянется. Здесь же, на обратном пути, леса вообще нет, есть только хилые заросли кустарника, а в серьезные горы мы не углубились, высадившись в предгорье.

Я сразу выслал на дорогу группу наблюдателей — четырех автоматчиков и пулеметчика. Хотя пулеметчик там был едва ли нужен, поскольку автоматы во взводе все с глушителями, следовательно, автоматчики имеют возможность вести бой, который в селе будет не слышен, а если только будет встречная стрельба, то она будет выглядеть односторонней.

На пулемете «РПК»[11] глушитель конструкцией не предусмотрен, и пулемет сразу себя определит. Пулеметчик, по большому счету, выставлялся на всякий случай, если завяжется серьезный бой, когда смысла прятаться уже не будет. Страховка, так сказать… И я отдельно предупредил об этом пост:

— В бой ввязываться только с моего разрешения. Основная задача — наблюдать и сообщать мне данные.

Группа не успела выступить, как пришло сообщение от колонны бронетранспортеров, которая находилась в пределах досягаемой связи.

— Товарищ старший лейтенант, нам навстречу проехала черная «Тойота Ленд Крузер Прадо». Внешне похож на тот, что объявлен в розыск. Нам спрятаться было некуда. Он нас видел, видел, что мы ехали со стороны села.

— Понял, спасибо…

Я заглянул в планшетник, где была открыта подробная планкарта села. Дорога из дальних сел проходила мимо строящейся мечети. Там часовой должен был услышать, как «громкоголосые» бронетранспортеры проехали мимо. Вывод напрашивался сам собой: три бронетранспортера не проезжали транзитом через село. И в село не въезжали. Значит, они высадили десант на окраине. То есть если это была машина бандитов, то она демаскировала бы нас. А кто-то опытный связал бы появление звука вертолетного двигателя в небе и присутствие бэтээров на дороге в сигнал тревоги.

— Снайпер! Елфимов! — позвал я младшего сержанта контрактной службы.

— Я! — снайпер вместе со своей винтовкой «ВСК-94»[12] тут же оказался рядом со мной.

— Выступаешь с группой на дорогу. Посмотри через тепловизор. Там левое крыло внедорожника должно быть продырявлено пулями. Первый выстрел в колесо. Остановить машину. Смотреть внимательно. Если пассажиры вооружены, стрелять на поражение. Но они могут выйти из машины и без оружия. Их отличительная черта — длинные бороды. И вообще, постарайся стрелять в таком месте, где машина может под уклон свалиться. Любую аварию свалить на нас невозможно. А горные дороги сложные…

— Не переживайте, товарищ старший лейтенант. Отработаю, не придерешься. Я умею стрелять так, чтобы пуля колесо навылет прошивала. Если что, никто не докажет, что здесь был выстрел.

Это была правда. Младший сержант Елфимов уже многократно доказывал свое мастерство снайпера именно такими выстрелами. Я сам однажды после засады рассматривал сорванные с диска остатки автомобильной резины и никакого следа пули не обнаружил. Иногда такой выстрел бывает необходим. Например, в теперешней ситуации.

Я, конечно, рисковал. Это могла быть и машина с гражданскими людьми. Тем более начиналась пятница. Утром в мечети должен проходить традиционный пятничный намаз. И «Тойота Ленд Крузер Прадо» вполне могла ехать туда.

При этом передо мной встал классический для спецназа вопрос, который принято называть обобщенно «девочка с козой». Обычно этот вопрос относят к работе на территории противника, то есть в глубоком тылу врага. Как должен вести себя спецназ при встрече с мирными жителями, которые могут его выдать? Конечно, все зависит от задачи, которая перед спецназовцами поставлена.

Если задача важная, вполне допустимо посчитать, сколько погибнет невинных мирных жителей и сколько при этом будет в результате спасено жизней. Закон такого дифференцированного подхода не признает. Даже спасая других, если ты убил кого-то, значит, ты виновен.

У нас вообще законы трактуются странно. Когда к тебе в дом врываются вооруженные бандиты и ты, защищая себя и семью, убьешь кого-то из них, тебя могут осудить за превышение мер самозащиты.

Наша ситуация тоже была очень скользкой. Пока у нас не было достаточной уверенности, что в мечети прячутся террористы, хотя наличие там часового уже о чем-то говорило. А это точно был часовой, а не сторож, потому что сторожу бинокль не нужен. Тем не менее сомнения были, хотя времени на долгое раздумье не было. И потому мои действия были рискованными, но мне казались оправданными и даже необходимыми.

Группа вместе со снайпером выступила в сторону дороги бегом.

— Докладывать мне обо всем, — напутствовал я по связи убывающих и жестом подозвал старшего сержанта Лысакова.

Старший сержант быстро оказался рядом.

— Тебе, Леня, особое задание. Берешь «глушилку». Пользоваться ею умеешь. Если что-то не помнишь, прочитай инструкцию, возьми ее с собой, чтобы на месте иметь возможность уточнить какие-то моменты. Берешь двоих. Кого — выбираешь сам, с кем тебе легче работать. Пробираешься на стройку. Твое место для наблюдения — на минарете. Наш закрытый канал «глушилка» не возьмет, потому докладывать будешь мне все в подробностях. Твое дело — заглушить их связь и индикатор оптической активности, что стоит в большом дворе против мечети. Карта на твоем новом планшетнике есть. С собой захвати новый гранатомет. Он может сгодиться. Выдвигайся. И… предельная аккуратность! Никаких активных действий без приказа, кроме вынужденной самозащиты…

Жизнь солдат, естественно, выше целей, продиктованных заданием. Этот принцип в спецназе ГРУ соблюдался и соблюдается до сих пор и, надеюсь, будет соблюдаться и в будущем.

— Понял, товарищ старший лейтенант. Разрешите выступать?

— Выступай…

Уже по одному тому, кого из солдат выбрал себе в сопровождающие старший сержант Лысаков, я мог бы предположить, как он будет выполнять свое задание. Леня предпочел не тех, кто лучше стреляет или лучше дерется, а тех, кто умеет бесшумно передвигаться, кто лучше других, без звука и в то же время достаточно быстро, умеет ползать. Сам старший сержант все это умел в совершенстве, охотно обучал молодых солдат и не хуже меня знал, кто на что во взводе способен.

Я тем временем подозвал второго снайпера взвода ефрейтора Коломенского, рост которого вполне соответствовал фамилии, у нас в бригаде командир роты так и звал ефрейтора — «верста Коломенская». Однако рост в сто девяносто три сантиметра не мешал ефрейтору хорошо маскироваться и уж тем более не мешал хорошо и быстро стрелять. Если в точности стрельбы первый взводный снайпер младший сержант Елфимов без проблем мог спорить с Коломенским, то в скорострельности соревноваться с ефрейтором не мог никто. Его скорострельность порой удивляла даже инструкторов снайпинга из бригады, которые время от времени проводят занятия со снайперами нашей роты.

Вообще-то, по штатному расписанию взводу полагается только один снайпер. Но штатное расписание не в состоянии учесть всех нюансов, которые могут возникнуть по ходу проведения той или иной операции. Мне рассказывали, что в армии, например, Донбасса уже существуют целые взводы снайперов, которые не распределяются по строевым взводам, а действуют самостоятельно «ударным кулаком». Выдвигаются на участок противостояния и за ночь наносят противнику настолько ощутимый урон, что делают целые части войск ВСУ неспособными к сопротивлению. А при отражении наступления противника такие взводы способны остановить атаку не хуже, чем минометный дивизион. Своими корнями подобные боевые формирования уходят в древнерусскую историю, когда против врага выставлялись целые сотни стрельцов-лучников, вооруженных сложными славянскими луками, превосходящими по мощности даже арбалеты[13].

Нам, в силу специфики наших действий, наверное, нет необходимости заводить целый взвод снайперов, тем более что снайпингу обучаются практически все солдаты спецназа ГРУ. По крайней мере, в нашей бригаде. Нам на взвод хватает обычно пары снайперов, иногда — трех.

— Коломенский, найди место, будешь страховать группу в минарете. Но прицел поднимай только после того, как Лысаков «глушилку» включит. Лысаков, не забудь предупредить…