Кроме двадцати парней, принятых в этот набор в Мастерскую, существовали еще два парня — те двое, которым не повезло и которые недобрали при поступлении всего один балл. Как прочих непоступивших, их не вычеркнули раз и навсегда: их отпустили домой и держали на стреме, называя кандидатами, — мало ли что случится. Их для того и держали в памяти, чтобы заткнуть освободившееся место, если вдруг окажется, что кто-то из двадцати ленив, бездельничает или откровенно предпочитает всем жидкостям одну-единственную, прозрачную и с характерным запахом. Последнее и случилось. И когда слушатель, не любивший ни молоко, ни кефир, ни простоквашу, ни чай, ни кофе, ни квас, был выдворен из Мастерской, образовалась дыра. Вакантное место. Одно.

Кандидатов было двое: один москвич, другой из Магадана.

Старохатов хотел принять москвича, так как тот казался ему перспективнее. А Вера в тот же самый день, когда был отстукан на машинке и вывешен приказ об отчислении выпивохи, послала телеграмму с вызовом магаданцу.

Когда Старохатов спросил ее, почему телеграмма была послана тому, а не этому, Вера объяснила:

— Он первый по списку. (Магаданец действительно обгонял на две или на три буквы с точки зрения алфавита и был как бы первым.)

Объяснение не устроило, — дело в том, что Старохатов не просто так спросил Веру. Он спросил ее почти в истерике. Потому что он-то еще вчера заехал домой к москвичу, навестил его щедро и величественно, по-старохатовски. Навестил так, чтоб помнилось. Он приехал на своем моторе, поднялся на этаж к парню, недобравшему балл, и сказал, что вот, дескать, ты и дождался, вот, дескать, и справедливость. Появление Старохатова с благой вестью было тем более весомо, что парень уже совсем отчаялся.

Из магазина вернулся отец этого парня. И вот вся троица, всласть поговорив об одном недостававшем балле и о восторжествовавшей справедливости, а также прихватив с собой бутылку шампанского — чистая символика! — отправилась в «свято место» — в Мастерскую. Старохатов повез их в своей машине. Он сам хотел показать Мастерскую — хотел водить их по апартаментам и пояснять:

— Здесь у нас читаются лекции.

Или:

— Здесь демонстрируются фильмы. Это просмотровый зал.

И если бы Старохатов провел их в зал, в большой и с свежим воздухом, они бы, сын и отец, непременно восхитились. И отец спросил бы:

— А посторонним можно смотреть фильмы — хотя бы иногда?

Он спросил бы это не от желания посмотреть фильмы. А просто от внутренней взволнованности.

— Увы, нет! — ответил бы ему Старохатов.

В этом Павел Леонидович был строг и безупречен. Занятия есть занятия.

— Нет-нет. Я просто так спросил, в шутку, — сказал бы отец виновато и торопливо. И некоторое время они бы взаимно извинялись, сглаживая нечаянную неловкость и восстанавливая гармонию.

Но всего этого не произошло.

Потому что, когда они разделись у гардеробщика и прошли в захиревший буфетик бывшего Дома кино, чтоб там открыть шампанское и спросить у буфетчицы на закус хотя бы состарившейся колбаски, там возле буфетной стойки уже громоздился магаданец. Вид у магаданца был самый воинственный. Он был в большой и страшноватой медвежьей шубе. И с шубы капал оттаявший снег.

— Жду вас долго. Черт знает сколько жду, — сурово сказал магаданец Старохатову. А в руках у него белела телеграмма: «Зачислены слушателем. Вылетайте немедленно».

— Кто отправил эту телеграмму?

Но магаданец не мог сказать Старохатову, кто телеграмму ему отправил, — факт был фактом, остальное его не интересовало.

— Оформляйте меня, — пробасил магаданец. — Оформляйте меня по-быстрому. Или хоть койку дайте. Вторые сутки стою на ногах.

И добавил:

— Спать хочу.

В конце концов зачислили обоих — и москвича и магаданца. Но это в конце концов. А в те дни было только начало, ситуация выглядела неопределенной, и всесильный Старохатов рвал и метал — он был не против магаданца, он был против того, что оказался в дураках.

Нервничая, он даже мне позвонил.

— Игорь, ты знаешь, что стряслось у нас в Мастерской? — И он рассказал мне, что у них там стряслось. И о магаданце, и о его медвежьей шубе.

Павел Леонидович задыхался от гнева:

— Безответственность! И гнусность, гнусность!.. Я не собираюсь терпеть ее в Мастерской ни минутой дольше!

Я спросил, сколько можно взывая к миру: неужели ни минутой?

— Ни единой минутой!

— Мне кажется, и вы и она ссоритесь из-за пустяка. Примите москвича. Или зачисляйте медвежью шубу — какая разница?

— Это не пустяк — к этому пустяку сошлись пять лет жизни!

— Что вы собираетесь делать, Павел Леонидович?

— Как что? Выгоню! Как собаку!

— Вы это можете?

Он не сказал: «Еще бы!» — и он не сказал: «Я все могу», он даже не сказал тихо и сдержанно, как позволяет себе сказать сильный и влиятельный человек: «Да». Он даже не захотел удивиться моему вопросу и моей недалекости. Он попросту рассмеялся.

В этом разговоре было еще кое-что.

— Конечно, — сказал Старохатов, — чтобы ее выгнать, придется в известном смысле ломать комедь. Устроить, к примеру, разбирательство. Обсуждение, что ли.

— Зачем?

— Просто так. Для формальности.

— Понятно, — сказал я (когда нечего сказать, и «понятно» слово).

— Придется и сверху человека пригласить — представителя Госкомитета.

— Понятно, — сказал я (тот же смысл).

И вот тут он засмеялся несколько странным смешком.

— Конечно, если дойдет до мелочного разбирательства, могут и вас спросить, бывших слушателей. Спросят, к примеру, был ли я достойным руководителем, заботился ли о Мастерской. — И опять в голосе Павла Леонидовича проскользнул этот странный смешок. — В оценке, которую дадут ребята, я, собственно, не сомневаюсь.

Голос сделался тверд. Минутное колебание осталось позади.

— Я даже подсказывать ребятам не стану — нет нужды. Пусть скажут обо мне, что думают.

И еще тверже:

— Мне даже жаль, что ребят обо мне не спросят.

Я тоже понимал, что никакого такого опроса не будет (смешно же, ей-богу!), но интересно было другое: Старохатов волновался… Опроса не будет, но если он будет, недурно, чтобы ты, Игорь, пришел и сказал два-три слова, — вот как переводилось на язык минутное эмоциональное колебание Павла Леонидовича.

* * *

Короче: к бою готовились. Вера просила меня прийти и сказать что-то в ее защиту. Старохатова эта мысль тоже не обошла стороной. Но Старохатов был в себе уверен; он разговаривал со мной, не почву готовя и не вперед забегая, — он попросту прикидывал возможные варианты. Бояться (в обычном смысле слова) он не боялся.

Зато Вера тряслась мелкой тряской — боялась. Затем мелкая тряска стала перекидываться на мою Аню. Они переговаривались по телефону, обсуждали, делились планами, и иногда Аня клала трубку с заметно побелевшим лицом. Боялась за Веру.

— Ненавижу вашего Старохатова! — вырвалось у Ани вдруг.

— Почему?

Вера уже сумела ей внушить — Аня, как выяснилось, видела теперь в Старохатове сытого начальника, удачника и вообще человека с большими деньгами: таких людей быть не должно — пусть у всех будет поровну. Вдруг возникшая острая неприязнь к Старохатову была характерна. Мне это показалось забавным, и не только потому, что тот, кто жаждет изменить людей уравниловкой, как правило, кончает тем, что изменяется сам. Забавен был сам оттенок — пусть у всех будет поровну, раз уж мой муж беден.

— Забавно, — сказал я.

— Тебе все забавно.

— Пусть у всех будет поровну, а?

— Заткнись. Тоже мне отец!

Я заткнулся. Она теперь частенько пилила и пила мою кровь. Но в том, что она бранится, пилит и пьет кровь, не было почему-то теперь ни укоризны для меня, ни даже обиды: я с удивлением замечал, что смиряюсь не споря, смиряюсь почти охотно. Почему? А бог знает почему: кнут есть кнут, и не надо о нем думать хуже, чем он есть. Он был придуман когда-то. Выдуман, как порох. Для таких, как я, может быть.

— Ненавижу я вашего Старохатова, — повторяла Аня, и мелкая трясучка бежала по красивому ее лицу. Как мелкая рябь по водоему.

— За что?

— Не знаю за что.

Я сказал, что это как раз понятно и объяснимо и что ненавидеть чье-то начальство (и даже начальство вообще) — это совсем просто. Проще не бывает. Ума, во всяком случае, для этого много не нужно.

— Я и не хочу много ума: Старохатова вашего ненавижу, вот и все.

— Всякий другой тоже бы выбрал ненавидеть его, а не ее.

— Разве это не справедливо?

— Не знаю.

— Не знаешь?!

— У них слишком застарелая вражда, Аня, — в таких случаях уже никто из них не думает о справедливости…

— Ка-а-ак?! — И тут Аня на меня напустилась, терпеть мою нейтральность далее она не желала. — Вера Сергеевна порядочный человек. Она сама хотела уйти из Мастерской. Она хотела уйти без шума и ругни. А этот подлец хочет выгнать ее, да еще с плохой характеристикой! Где это видано? Вера Сергеевна сама хотела уйти — разве нет?

— Да ведь не ушла, — сказал я. — Да и хотела ли уйти?..

* * *

Разговор был продолжен.

— Игорь… Ты обещал Вере Сергеевне прийти в понедельник в Мастерскую.

— Я приду.

— Прийти — это мало.

Я почувствовал нажим и понял, куда она клонит:

— Аня, тут уже ничего не изменишь. Я приду, и ты придешь, и Машку привезем в колясочке, и все равно ничего не изменишь.

— То есть Веру выгонят?

— Да.

Аня вспылила:

— Все вы такие!.. Вялые. Бескостные. Дряблые. А нужно прийти — и стоять горой! Кулаком стучать! Требовать!

В душе Ани было сейчас некое мечтание — стоял большой стол с красным сукном, и сидел за этим столом старик, крупноголовый, умный и добрый, тот самый старик, который в критическую минуту так нужен. Справедливый. Простоватый. Внимательно выслушивающий сирых и бедных. И остановка за малым — нужно прийти к этому старику. Он есть. Он существует. Надо только к нему прийти и все рассказать, гневно грохнуть кулаком по столу (он поймет! Он все поймет) или даже бухнуться на колени (он увидит в этом не униженье души, а высоту души — нашу высокую душу!). И жалобу твою он конечно же поймет и зачтет. И гром грянет. И смолкнет нечисть. И восторжествует справедливость. И нам станет так хорошо, как бывает хорошо только нам…

— Аня, — подал я голос как можно тише и покойнее (когда человек верит, пусть верит), — Аня. Всего этого не будет — поверь мне.

— Почему?

— Если ты имеешь в виду представителя Госкомитета, то поверь — он не станет никого из нас слушать.

— Но почему?

— Ему это будет не нужно. Или будет неинтересно. Или ему просто будет некогда.

Если иметь в виду истину и ориентироваться на некий Суд, я мог бы представить этому Суду куда более весомые штуки по сравнению с гневными выкриками Ани или даже буханьем на колени возле стола с красным сукном. К примеру, аккуратные записи на листочках бумаги, в которых было документально зафиксировано, как Старохатов обирал ребят. С Павлом Леонидовичем было бы раз и навсегда покончено (в смысле его руководства в Мастерской). И подчас я думал об этом; иногда я даже появлялся перед неким Вечем или Судом и, откашлявшись, начинал:

— Товарищи!

Но — даже в мыслях — я тут же уходил оттуда, спускался с этого возвышения, сбегал вниз по ступенькам и терялся в шумной толпе. Потому что не хотел. Я не был лишен чувства справедливости, но мне никак не хотелось, чтобы поиски и труд свелись в итоге к тому, чтобы сковырнуть со служебного места некоего провинившегося человечка. Именно сковырнуть. Не очень-то хотелось, чтоб собранное по крупицам пошло на затычку очередной и довольно будничной ведомственной дырки: чувство было вполне человеческое, вполне наше, и все мы этим грешим понемногу, как только находим мало-мальски золотую жилку. Даже если позже она окажется не золотой.

К счастью, Аня не знала содержания моих поисков и моих записей.

* * *

— Старохатов — это Старохатов, я согласен, но там ведь будет представитель Госкомитета!

Вот оно как. Николай Николаевич, больной муж Веры, тоже надеялся на стол с красным сукном и на большеголового мудрого старика, который внемлет и правым и виноватым. (Он позвонил по телефону. Сначала он напомнил мне, как мы вместе корчевали пни. Замечательный был день!)

— Тут ведь нарушение порядка явное, — постарался объяснить я. — Мастерская теперь обязана оплатить магаданцу дорогу. И жилье. И вообще создалась суета…

— Магаданец тоже недобрал ровно один балл.

— А что это меняет?

— Но ведь Вера послала телеграмму нечаянно!

— Не знаю. Иногда я думаю, что она сделала это не нечаянно!

— Да? (Он спрашивал меня о своей жене — в глубине души он, видно, тоже сомневался.)

— Не знаю, Николай Николаевич, я тоже ничего не знаю.

— Значит, она сделала это умышленно?

Я не ответил.

А он больше не спрашивал.

— Нам, Николай Николаевич, — терпеливо и буднично повторил я, — будет невозможно противостоять Старохатову.

— Но вы все-таки туда придете?

— Обязательно. Приду и скажу в защиту — если, конечно, спросят.

— Нас могут и не спросить?

— Они все могут.

Мы помолчали.