Его никто не заметил. Он пробежал через парк и затаился в зарослях рододендронов. Сейчас, когда толпа начала расходиться, он мог спокойно перелезть через решетку.

Он обошел дома по козьей тропе, все изгибы и неровности которой знал наизусть. Свежий ветер успокаивал его. С наслаждением вдыхая запах смолы, он поднялся на самое высокое место тропы, как раз над сосновым бором. В тени крон первых деревьев прятался небольшой лужок с тощей травой. На нем стояли кибитки.

Их было две. Первая — Виолетты. Она жила в ней одна, по крайней мере днем. Быстро проскочив мимо, он постучал в ставень второй кибитки.

Он стал глубоко дышать, чтобы унять сильное биение сердца.

Антуанетта решительным движением задвинула железным засовом ставни.

— Что там? — послышался из-под одеяла сонный голос Пажи.

— Не задавай вопросов! — ответила Антуанетта.

— Как ты разговариваешь с матерью? — проворчала Пажи.

— Замолчи! — энергично парировала Антуанетта. После ее «замолчи» говорить было бесполезно.

Пажи не решилась что-либо добавить, но тайком соскользнула с кровати и улеглась на пол кибитки.

— Я гашу свет? — спросила Антуанетта, наклонясь над керосиновой лампой, как бы собираясь задуть огонь.

— Нет! — закричала Пажи, ударившись коленом о швейную машинку.

И чтобы объяснить свое нежелание, она заговорила:

— Слышишь? А? Ты слышишь их? Уже два часа ночи! А тарарам как днем! Шлюха!.. Она теперь принимает гостей каждую ночь!

— Мы уже начинаем привыкать, так?.. Ну и что ты хочешь?

Пажи опасливо улыбнулась. Ей удалось подобраться к окну. Она протянула руку к засову.

— Не открывай!

— Почему?

— Потому!

— Кто там?

Едва слышный голос отчаянно позвал снаружи:

— Антуанетта!

— Я тебе сказала: не открывай, — повторила Антуанетта.

— Я — мать или не мать? — с достоинством произнесла Пажи, бросив тайком на дочь не очень уверенный взгляд.

Она сняла засов и открыла ставни.

Он стоял совсем рядом, прислонясь к раскрашенному деревянному подоконнику и вцепившись в него руками, затем вскочил на подножку. Веснушки и соломенные волосы, падавшие на глаза, возникли в окне кибитки. Его ладони и колени кровоточили. Он был очень бледен и выглядел загнанным. Ему было не больше девятнадцати лет.

— Здравствуй, Пажи, — почтительно выговорил он.

— Ну и что, ты зайдешь или нет?

— Убирайся, — глухо сказала Антуанетта. Кристоф с сожалением прошептал:

— Если она хочет, чтобы я ушел, я уйду!

— У вас обоих идиотский характер, — просто заметила Пажи, — может, все-таки войдешь, чтобы я могла закрыть окно? Мы могли бы поговорить… Что произошло? За тобой гонятся легавые?

Кристоф спрыгнул внутрь кибитки. Она и так была небольшой, а убогая мебель совсем ее загромоздила. Единственный стул, к тому же колченогий, был завален старой одеждой. Он поставил на пол будильник, лежавший поверх пачки заплесневелых книжек, и уселся верхом на его место.

Пажи легла рядом с Антуанеттой под красное одеяло.

— Так что, за тобой гонятся легавые? Что ты натворил?

— Думаю, как обычно, — усмехнулась Антуанетта, — просто чиркнул спичкой. Потому-то мы и слышали вой пожарных машин…

— Но, Антуанетта…

— Хватит!

— Я тебе клянусь… — попытался возразить Кристоф. Только сейчас она заметила, что он был бледен и взволнован.

— Что случилось?

— Да ничего!

— Ты в крови!

— Я натыкался на камни!

— Если хочешь спать здесь, — вмешалась Пажи, — возьми в сундуке покрывало и отодвинь швейную машинку, чтобы освободить себе место…

— Нет, — сказала Антуанетта, — я на него достаточно насмотрелась. Не нужен он здесь! Пусть уходит!

Он провел бы еще одну ночь под открытым небом. Он уже привык к этому за то время, когда у него не было своего дома.

— Если я уйду, — прошептал Кристоф, — легавые точно меня схватят.

— Беги быстрее их! Это твоя забота, ты ни на что не годишься! — злобно выкрикнула Антуанетта.

Кристоф пожал плечами. Он правда ни на что не годился. Когда ему исполнилось четырнадцать, он захотел научиться какому-нибудь ремеслу. Он знал в городе одного ремесленника, бравшего учеников, и подписал с ним договор. Это был гончар.

Кристоф был настойчив: принес к себе глину и стал работать по вечерам в одиночку, постепенно самостоятельно открывал секреты ремесла, которым его не учили. Он приобрел некоторую уверенность. Наконец однажды, поняв, что в основном овладел своей профессией, он создал вазу с двумя ручками. Это была нелегкая задача. Но, несмотря на спешку, Кристоф добился великолепного результата. Он надел рубашку, тщательно причесался и понес свое изделие хозяину. Надеясь на благоприятное впечатление, произведенное его работой, он хотел попросить перевести его из учеников в рабочие.

Хозяин не принял его, но ответил, что сокращает число работников и продлевает срок ученичества. Тогда Кристоф поджег его мастерскую.

Проведя год в исправительной школе в Аяччо, он вернулся в деревню. Работы для него не нашлось, да он и не искал ее, и стал шататься повсюду с Франческо, своим приемным отцом, темной личностью. Тот помог ему окончательно превратиться в проходимца. Он стал ходить к Антуанетте.

Антуанетта была совершенно не похожа на Кристофа. Он был блондин, она — брюнетка. Она была хорошенькой и знала это: длинные ресницы, маленькое ироническое личико, очень стройная, с тонюсенькой талией. Но была еще и жестокой, злой и скрытной. Она была лгуньей, обманывавшей парней, и не любила работать. Она первой в кантоне получила аттестат о среднем образовании и могла бы продолжать учебу, чтобы стать учительницей, но она ничего не хотела делать, была неблагодарной, оскорбляла тех, кто хотел ей помочь. Сын Моржево, вслед за отцом, хотел заняться ею, но она не проявила благодарности, которую они вправе были ожидать от девушки ее лет и положения. Ей все было неинтересно.

Очень скоро Кристоф понял, что влюбился в нее.

— Ну, и что ты ждешь? — спросила Антуанетта, зевая без стеснения.

Тихий стук в дверь заставил вздрогнуть всех троих.

— Кто там?

— Виолетта.

— Что случилось?

— Я из-за Кристофа. Что с ним? Он здесь?

— Нет, его здесь нет, — крикнула Антуанетта, мгновенно вскочила, притянула к себе Кристофа и, толкнув его на кровать, накрыла одеялом. Потом открыла дверь.

Вошла Виолетта. Куда бы она ни приходила, она сразу же оказывалась в центре всеобщего внимания. Ее можно было презирать, но она покоряла, и мужчины против воли поддавались ее чарам и начинали желать ее. Ее богатый опыт с лихвой восполнял неверное очарование невинности. В общем, она была обыкновенной женщиной, умевшей вовремя смеяться, кричать или плакать. И она чувствовала это.

— Так что Кристоф? — спросила Пажи, лежавшая, съежившись, на краю кровати.

Она не решалась двигаться, боясь пошевелить красное одеяло.

— Он натворил глупостей, — заявила Виолетта. — Я хотела вас предупредить, потому что он все равно припрется сюда. Он свел счеты со старой Клеманс. Больше она не будет надоедать беднякам.

— Это сделал Кристоф?

— Да. Люди видели, как он убегал. Во всяком случае я вас предупредила. Мэр и так делает все, чтобы вышвырнуть нас отсюда вместе с кибитками. Не стоит наживать себе новые неприятности с этим парнем… Понятно?

Виолетта вышла. Антуанетта закрыла за ней дверь.

На краю обсаженной акациями тропинки вырисовывались в молочном свете луны два четких силуэта. Жандармы. В форме. Вооруженные до зубов…

Неожиданно Кристоф откинул одеяло.

— Мне уйти?

— Тебе кто разрешил двигаться?

— Теперь ты хочешь, чтоб он остался? — спросила Пажи. — Но это невозможно! Что мы будем делать, если за ним явятся легавые?

— Замолчи! — буркнула Антуанетта.