Золото положили в трюмный отсек, где лежало наше водолазное оборудование. Я, взяв его у моей Джейн, из рук, повертев небольшой полуторакилограммовый блестящий желтый слиток. Просто, бросил там в какой-то пустой стоящий на полу ящик. Дэниел, даже на него не обратил внимание. Ему важны были бортовые самописцы разбившегося самолета.
— «Чертово золото» — тогда помню, подумал я — «Сколько, из-за тебя несчастий». Целый самолет с людьми погиб, из-за этих десяти тонн золота. И я уже не сомневался сам, как и моя Джейн. И сам Дэниел в том, что катастрофа была спровоцирована. Не было только доказательств. Они были в тех черных ящиках БOEING 747. Там, куда мы снова с Дэниелом отправились, подготовив, снова свое подводное оборудование. Взяв, запасные баллоны. Мы их подвесили на веревочном проводном фале нашей исследовательской глубоководной аппаратуры. И с кормы, снова с грузом опустили прямо на дно. Рядом с опущенной той с борта на малой лебедке Дэниелом нейлоновой мелкоячеистой сетью под черные ящики. Опустили осторожно, вниз нижнего плато. Там же, где до этого по этим очень прочным же веревкам и проводам, страхуя себя от течения, подымались.
Мы их опустили рядом с каменным проломом. И так и оставили лежать на дне, где мы их хотели перенести ближе к самолету. Но, оставили на том месте. И не потащили с собой. И это было правильным решением. Эти баллоны спасут мне жизнь в скором времени.
Было уже часов пять пятнадцать на наших корабельных часах Арабеллы.
Джейн осталась готовить ужин. И не выходила на палубу Арабеллы. Запах доносящийся вкусными ароматами готовящейся на камбузе пищи привлек кричащих над нашей головой морских чаек и альбатросов.
Некоторые из них уже сидели на нейлоновых тросах Арабеллы. И качались, перекрикивая друг друга на легком, но сильном ветерке с океана.
Мы все же подзадержались на Арабелле. Часов до шести. Пока, я, снвоа закачал и проверив всю полную новую закачку кислородно-гелиевой смеси в двадцатичетырехлитровых баллонах. И отключил компрессоры. Потом, закачал еще, и вытащил все необходимые акваланги, и поставил у борта яхты. Двое баллонов, литров на восемнадцать, и они были спущены Дэни вниз под воду, туда, на второе дно обширного подводного плато у стены каменного пролома. Это для подстраховки, на случай нехватки. Если получиться задержатся дольше прежнего и не хватит совсем на подъем к яхте. Не так как до этого, что пришлось практически не дышать, хотя декомпрессия прошла более, чем успешно.
Пока Джейн была там внизу, и суетилась с кухней, мы быстро оделись, поправляя друг другу в гидрокостюмы. Дэниел решил сегодня сбежать от присмотра своей сестренки. Он, даже одел, другой свой гидрокостюм. Не как обычно черный, с желтыми вставками на руках и ногах, а комбинированный двухцветный с синими светлыми полосами по прорезиненной ткани всего акваланга.
Было уже половина седьмого. И начался солнечный тропический закат.
Я сам не знаю, что меня подтолкнуло на этот поступок. Но, я все же, пошел на это. Пошел с ним на незапланированное очередное рискованное вечернее глубоководное погружение. Было уже, почти восемь, когда все было готово. Но, еще было светло и жарило тропическое солнце.
Дэниелу нужен был там помощник. И пока, Джейн, не зная о нашем заговоре, готовила на кухне в камбузе, там, возле главной каюты не подозревая о том, что мы уже сделали ноги. И, проверив все свое оборудование, уже нырнули за борт яхты.
Перед нырянием, Дэниел еще раз проверил опущенную в натяжении цепь и якорь Арабеллы. И сбросил второй, для надежности, потому как Арабеллу крутило, медленно вокруг своей оси на спущенной длинной цепи этом одном якоре. И все-таки, могло сорвать с места. И унести, куда-нибудь, и он решил сбросить еще один, чтобы закрепить на одном месте яхту.
Мы, тогда, все же несколько опрометчиво ныряли, оставив, вот так на одном якоре нашу круизную яхту Арабеллу. Дэниел, тогда сам признался, когда, снова ступили на ее из красного дерева полированную, и горячую от яркого палящего солнца палубу, в том, что не подумал об этом. И, теперь, не допустит этой оплошности. Он сказал, что если надо будет, то и кормовой якорь, сбросит за борт, для полной страховки судна на одном месте.
Но, сейчас Джейн осталась на яхте. И, можно рассчитывать на нее. Она умеет водить наш круизный корабль. И если что, то и поставить его на место, сможет на моторах. Благо они в полной теперь исправности.
— Так, что на мою сестренку Джейн здесь, можно, тоже рассчитывать — сказал на последок Дэниел — Она умеет многое, здесь не хуже моего.
И убедившись в надежности стоянки, мы нырнули назад к обломкам БOEING 747.
Плавно погружаясь, мы вдвоем уходили в глубину второго плато, минуя первое, где-то за своей спиной. Мы держались своими руками за сброшенный Дэниелом бортовую из нейлона веревку от лежащей, теперь на дне под нашей яхтой мелкоячеистой нейлоновой, как и веревка сети.
Мы очень быстро прошли весь участок, как и раньше над самым дном второго нижнего плато. Вниз от натянутых струной. На опущенных длинных на глубину, почти двухсот метров, якорных цепей нашей Арабеллы. И опущенных до дна мелкоячеистых в виде кошеля сетей. На малой лебедке.
От опущенного нашего проводного эхолота и сонара фала, до первых, разбросанных по песчаному дну обломков борта 556. Прошли, уже не отвлекаясь ни на что, постепенно набирая, снова глубину и под сильным подводным течением, буквально летели над песчаным дном, и мелкими обломками, и вещами пассажиров вросших в горгонариевые кораллы. Снова, мимо перевернутого вверх колесами и вросшего в кораллы, того велосипеда. И сумок и чемоданом набитых до отказа вещами погибших. Как и раньше, слегка работая, лишь ластами акваланга, мы приближались к своей цели. К носовой части корпуса погибшего самолета, на краю самом глубоководного обрыва.
Дэниел держал в руках фонарик. Уже начало темнятся, там над нами наверху зашло солнце. И летний тропический вечер, наступал и здесь глубоко под водой. Надвигалась темнота. И некогда было отвлекаться на все, что было вокруг и под нами. Наша цель голова рухнувшей с неба воздушной большой машины. Командирская рубка. И в ней аварийные ящики самописцы. Нам нужно было успеть до полной наступающей ночной в океанских глубинах темноты, проникнуть, внутрь рубки пилотов Боинга. Нам нужно было, взломать там входную дверь. И, проникнув туда, вытащить самописцы из особых контейнеров электронного оборудования самолета. И успеть их, хотя бы дотащить до хвостовой оторванной части разбившегося лайнера. Мы решили так и сделать.
Наступала ночь, и можно было, вообще заблудиться здесь на глубине. Поэтому пришлось, принять такое Дэниелу решение. Оставить их до утра под одной из хвостовых обросших водорослями и кораллами рулевых плоскостей разбившегося самолета. А, утром на восходе, снова спуститься и забрать, уже дотащив до той нейлоновой опущенной за борт с Арабеллы сети.
Для этого я в руках тащил впереди себя большую монтировку. А, Дэниел нес еще кроме фонарика, большую кувалду. Дэниел взял еще с собой большой подводный широкий и длинный нож. Он его прицепил к правой ноге.
Я, тоже, хотел взять еще один нож, но Дэниел сказал, что и одного хватит, а зря. Да, я и сам жалел уже, что не взял нож, плывя следом за Дэни. Как бы он мне, тогда там впоследствии пригодился.
Мы проплыли мимо хвостовой части самолета с облупленной трехцветной краской на останках фюзеляжа. Здесь мы решили, оставить те найденные и извлеченные из рубки самолета самописцев борта 556.
Нас сносило, как и раньше в сторону сильным течением. И снова, приходилось выравнивать свой, как и раньше маршрут, из-за него потому, что сносило сильно в сторону. И тащило в сторону океана. Приходилось брать все левее и левее, придерживаясь самого дна.
Мы, вновь проплыли сквозь центральный обломок части салона самолета второго класса с надписью «TRANS AЕRIAL», с пустыми застегнутыми на замки ремнями безопасности. И разбросанными вещами по этому салону.
Чуть не налетев на две лимонные акулы, лицом к лицу, пропустив их мимо себя, нырнув за пассажирские кресла. Они с приклеившимися их вечными попутчиками рыбами прилипалами, проплыли спокойно, мимо нас. И исчезли в синеве воды за пределами разрушенного обломка самолета.
Тоже, наверное, редкие гости здесь со стороны океана.
Дэниел устремился вперед к месту, где лежала оставленная нами в прошлый раз часть носового отсека БOEING 747. Туда, к почти, самому краю трехкилометровой отвесной в океан пропасти. Мы должны были успеть сделать, то, что не доделали в прошлый раз. Мы спешили, время было уже в обрез. И не очень обращали внимание по сторонам. Мы не заметили, что за нами уже следили. Что мы были здесь в этот раз не одни.
Они следили за нами. Следили, как только мы приплыли на место крушения БOEING 747. Они были уже здесь. Здесь и следили за нами. Эти с той черной яхты. Их было восемь человек. Хорошо экипированных и вооруженных подводным оружием аквалангистов. В черных и синих гидрокостюмах. Они приплыли с той черной яхты, после того как мы все втроем вернулись на Арабеллу. Они приплыли за своим золотом, и не ожидали, вновь увидеть здесь нас.
Они, спрятавшись в синеве воды нижнего плато, среди кораллов горгонарий и скал, торчащих из белого кораллового песка, были практически невидимы на удаленном расстоянии. Но, я уже чувствовал опасность. Как? Сам не понимаю, но, чувствовал и крутил головой по сторонам. Я боялся за себя и за Дэни.
Мы могли нарваться на кого угодно еще, кроме этих лимонных акул, в этих сгущающихся подводных сумерках стремительно надвигающегося вечера. Да, запросто. И именно в обломках самолета. К голове, которого мы с Дэниелом уже подплыли. К лежащей на песке, и камнях над самым обрывом бездонной пропасти передней части борта 556.
Я посмотрел на свои подводные, на левой руке часы. Было уже восемь вечера. И краски подводного вечернего мира, быстро сгущались. И мы здесь были не одни.
Дэниел быстро поднялся к той железной двери, которая оказалась первой обычной дверью рухнувшего в океан пассажирского рейсового самолета. За ней как потом, оказалось, была еще одна, в промежутке между кабиной пилотов и выходом в салон стюардов. Та вторая дверь была тяжеленной и весила, наверное, пол тонны. И, кроме, того проржавев с краев на ребре в соприкосновении с косяками самого прохода, по этим самым краям стала острой с зазубринами, похожими на ржавые зубы пилы.
Мы с Дэниелом быстро взломали первую дверь. Просто выворотив ее монтировкой. Она со скрежетом, подымая вверх и в стороны потревоженный белый ил. Рухнула оторванная с петель вниз на пол между креслами. Поднятый ил распространился по всему отсеку. И, какое-то время было ни чего не видно.
Я, то и дело посматривал на свои подводные часы и сверял время.
Я вдруг, вспомнил о золоте, там внизу под нами. В утробе покореженного и изорванного о скользкие покрытые кораллами и водорослями камни грузового отсека. Там, среди искореженного металла и искореженных, и вывернутых переборок под полом двух отсеков. Отсека мертвых скелетов стюардов и салона первого класса, лежала гора слитков из золота. Там внизу, что обнаружила Джейн.
Когда мы увидели еще одну более мощную уже ржавую дверь я вдруг, совершенно машинально подумал — «Это все добром не закончиться» — и, вскоре, оказался прав.
Я, вообще, не знаю, зачем была эта дверь. В этом небольшом промежутке между отсеком стюардов и отсеком самих летчиков. Может для защиты от возможного нападения террористов. Не знаю, но она открылась нам.
Дэни стал колотить кувалдой по ржавым петлям двери, и она вскоре поддалась ему. Дверь открылась, чуть отойдя в сторону, но держалась на мощных петлях на собственном весу. За ней сразу была сама кабина.
Вероятно, эту дверь, вообще в полете летчики не запирали, а только ту внешнюю. Но, в этот раз эта дверь была заперта изнутри пилотами. Это говорило о катастрофе. Они ее заперли, чтобы перекрыть доступ в кабину пилотов забортной воды при посадке, но вышло все совсем по-другому.
Дэниел проник внутрь кабины пилотов. И исчез за перекошенной тяжеленной и опасной своими острыми краями и углами. Изъеденными уже порядком ржавчиной. И из-за этого еще опаснее.
Я, тоже, протиснулся внутрь двери. И, тоже, проник в отсек управления самолетом.
Всюду царила смерть. Здесь тоже. Смерть от удара об воду. Кресла пилотов буквально сорвало с основания опор. И наклонило, почти к полу.
Все говорило о гидравлическом лобовом компрессионном ударе, о воду, ударе, всей массой самолета. Все кто мог здесь находиться, просто был размазан водой по всему этому пилотному отсеку.
Сразу возле правой стены этой кабины, прямо на полу лежали два скелета в практически полностью истлевшей изъеденной морскими животными и микроорганизмами одежде. Прямо у меня под ногами, они лежали, сцепившись друг с другом, намертво, видимо это все, что успели они сделать в последний момент. Возможно, это был стюард и стюардесса.
Вошедшие сюда перед падением Боинга в океан. Вошли и не успели выскочить назад в свои кресла. Или были здесь, просто до самого падения самолета в воду. Далее, на самих креслах были, тоже скелеты, почти в таком же виде, как и эти двое. Штурман и оба пилота в главных креслах этой командной летной рубки. У самой панели управления и разбитых в дребезги проржавевших приборов. В руках первого скелета был оторванный штурвал Боинга. Похоже, он вцепился мертвой в него судорожной хваткой своих пальцев, и так и погиб под ударом воды.
Судя по тому, что я и Дэниел здесь видели, сила удара была чудовищной. И все погибли, почти мгновенно.
Дэниел был рядом с креслом своего отца. Он смотрел на лежащий в поваленном, почти до пола, как и его сосед в кресле. В облезшей одежде скелет. Это он держал оторванный самолетный штурвал в костяшках своих рук. Глаза Дэниела было видно и через его маску. Те были в слезах, и Дэни не шевелился, глядя на своего мертвого отца.
Я подплыл к нему и взял Дэниела за руку, сочувствуя ему. Он нашел своего погибшего отца.
Дэниел опустил руку на голову скелета. И присел возле отца на колени.
Он наклонил свою голову. И так сидел недвижимый, вероятно плача. Было видно, как он, даже дергался и дрожал от своего плача. Из его шлангов и фильтров учащенно вырывались пузыри отработанной кислородно-гелиевой смеси.
Я обнял друга поверх его баллонов. Он повернул ко мне голову. И, я показал, чтобы он успокоился. И не расходовал свой жизненный воздушный запас на такой глубине. Нам надо было заняться еще делом.
Он покачал головой, что все в порядке. И поднялся на ноги. И мы стали искать аварийные самописцы самолета.
Они должны были быть, где-то здесь. Рядом со штурманом, точнее тем, что от человека осталось, вмонтированные в боковой штурманский аварийный специальный блок BOEING 747.
Потребовались, снова кувалда и монтировка. И мы сумели вскрыть довольно быстро этот блок, подняв здесь, тоже густую непроглядную пыль из песчаного белого ила.
Самописцы были здесь, рассованные на некоторое расстояние друг от друга, и отгороженные простенком из металла.
Мы вынули их. И Дэниел отдал один из них мне в руки. И я схватив его своими пальцами обеих рук, потащил этот, довольно крупный круглый красный предмет. И, довольно тяжелый шарик к выходу из кабины пилотов Боинга.
Я вынырнул за большую эту тяжелую ржавую бронированную дверь. И протащил этот красный шар в своих руках, который тянул упорно к низу.
Я пошел с ним, вниз протащив его по разгромленному падением рабочему отсеку со скелетами в креслах стюардов. Опустился сквозь проломы перегородок и полов первого пассажирского отсека первого класса до самого дна. И покореженного при падении на скользких наклонных камнях трюма.
Здесь везде лежало золото. Оно сверкало желтизной под тонким слоем донного напыленного на него белого ила.
Это золото моей красавицы Джейн. Это она прошлый раз нашла его. Это золото, из-за которого и погиб самолет. Кровавое золото. И проклятое золото. Золото мистера Джексона. Сколько его было тут, кто его знает? Может и действительно тонн десять. Часть была рассыпана по днищу трюма. Из разбитых ящиков, слитки рассыпались по всему полу. И были здесь повсюду. Один такой слиток был у моей Джейн в ее теперь каюте.
И вот, теперь надо было доставить туда еще и эти вот самописцы шарики красного цвета. Причем в одиночку.
Я плыл, буквально, надсадив уже живот, гребя своими ластами в темнеющей от наступающего наверху вечера воде. На стометровой с лишним глубине. Под давлением с трудом дыша, и излишне расходуя свою смесь. Я тащил первый это шар, буквально по самому дну, время от времени отдыхая.
Было уже плохо видно. На такой глубине, да еще в наступающей вечерней темноте. Было уже на часах семь. Оставалось времени минут на тридцать, включая возвращение и сам подъем. Оставалось еще уповать на запасные, спущенные под днищем яхты на дне восемнадцатилитровые баллоны.
Я еле-еле, нашел хвост самолета. И положил этот самописец под нависающее хвостовое крыло. Стабилизатор горизонтального управления.
Уже изрядно, покрытый водорослями и кораллами. Я, буквально, затолкал самописец под него в углубление между камнями и кораллами.
Убедившись, что все нормально, я поспешил обратно. Время поджимало, и надо было уже спешить нам обоим. Я, снова, вернулся к рубке самолета.
Меня сильно уставшего, упорно сносило течением, но я смог, снова, проникнуть в верхний отсек стюардом и подплыл к двери пилотной кабины Боинга. Дэниел вручил мне второй самописец через полуоткрытую бронированную ржавую ту дверь пилотной кабины. И я, отдышавшись, потащил и второй, туда же самописец самолета.
Скажу, это была адская на самом деле работа. Хуже не представить. Под водой тащить еще и второй бортовой красный шар, волоком уже по дну, толкая перед собой и против течения. Я уже думал, не вернусь к Дэни. Думал, конец и прощайте все! Прощай моя ненаглядная красавица Джейн!
Это чертово сильное течение уносило меня, стоило только мне остановиться. И я буквально, держался за этот аварийный красный самописец, бороздя им по глубокому песку и камням на дне. Цеплялся руками за кораллы, отдыхая время от времени. И так еле доскребся до оторванного лежащего на дне хвоста самолета.
Уже порядком стемнело. Я не мог разглядеть, теперь время на своих ручных подводных часах. Но, надо было возвращаться к Дэниелу. И бросать все уходить отсюда.
Я понимал, что часть работы сделана, теперь надо, снова уносить отсюда ноги. Запасы смеси уже были невелики, и оставалось наверняка, только вернуться назад. Да, и темнота под водой становилась непроглядной. Я уже шел назад по своему следу, оставленному на дне, я заламывал некоторые кораллы руками, чтобы вернуться в темноте назад, и обрывал водоросли.
Старался ориентироваться по мелким самолета обломкам и пассажирским вещам, разбросанным по камням и песку. Впереди практически мало, что видел. Еще опасался встречи с каким-нибудь морским хищником. Лоб в лоб. Как, чуть не получилось у нас встреча с лимонными акулами в салоне второго класса, среднего обломка корпуса Боинга. Да, и других здесь, тоже хватало. Мы уже видели стаю серых рифовых акул, когда все втроем до этого побывали здесь и встретили их у самого дна на своем подводном маршруте. Мало ли еще на кого можно было напороться на стометровой с лишним глубине. Но, главное надо вернуться назад. Назад к моей Джейн и вместе с Дэниелом.
— «Ох, и влетит же мне!» — подумал я — «От моей красавицы Джейн! И Дэни, тоже за этот сюрприз!». Я представлял, что она там делает, когда нас не оказалось на Арабелле. Что с ней там твориться?!
— «Вот дурак!» — думал я — «Вот мы оба ненормальные! Понесло нас на ночь, глядя, сюда!». Мы не отдавали себе, теперь отчета во всей этой авантюре. И отчета в ожидаемой опасности.
Дэниела гнало время. Он боялся за себя и за Джейн. И торопился с уходом отсюда. Но, уходить пустым Дэниел не собирался. Он не для этого проделал такой длинный маршрут в Тихом океане.
Джейн была, тоже на взводе, хотя и вида не подавала. Я видел, какая она была. Особенно после нашей той кратковременной скандальной размолвки.
Все были, все равно, как теперь не свои, хотя вроде бы и помирились.
Джейн это жуткое место. Сильно, тоже нервировало впрочем, как и меня.
Хоть, она и шутила и отвечала, достойно и кокетливо на мои, своего любовника назойливого шутки.
Мне здесь было, тоже не спокойно. И эта черная яхта была где-то рядом. Надо было быстро уносить отсюда ноги. И чем скорее, тем лучше. Это меня и погнало под воду вместе с Дэниелом. При других обстоятельствах я бы вполне, вероятно не пошел бы на это дело. Но, вот эта поспешная гонка и решила нашу всех троих роковую участь.
Я вымотался до основания. И еле смог уже подняться к пилотной рубке. И к бронированной приоткрытой тяжелой двери кабины Боинга.
Я был у выхода. И показывал Дэниелу, через широкую щель прохода, что пора назад. Он, тоже это понимал. И готов был идти назад. Нам надо было доставить, те чертовы, тяжелые черные ящики до той сброшенной с веревкой с борта Арабеллы сети. И успеть, еще подняться с глубины, причем не спеша. И постепенно всплывая к поверхности.
Уже было достаточно темно здесь на стопятидесятиметровой глубине. И Дэниел включил фонарик на полную мощность, покрутив регулятор, и усилив его светимость под водой. Видимость уже была практически нулевая. Мы друг друга в метре от каждого себя плохо видели.
Дэниел полез через проход в приоткрытой железной бронированной двери, высунув левую свою руку подавая мне фонарик.
Дверь сорвалась с петель. Эта очень тяжелая, весом в добрую сотню с лишним килограмм дверь, упала под углом. И как раз на руку в районе запястья руки Дэни. Эта вторая на самолете защитная бронированная, и острая уже проржавевшая на краях узкого ребра дверь. Падая и срываясь с петель, словно острым ножом отсекла Дэниелу в районе запястья руку.
Кровь ударила сразу фонтаном из обрезка запястья, и Дэниел отскочил внутрь рубки, налетая на кресла летчиков покойников. От жуткой боли он, чуть не выронил мундштук со шлангами акваланга изо рта. Он схватился за руку. И закрутился на месте, рассеивая по кабине пилотов свою из перерезанных жил брызжущую алую кровь. Часть его руки, растопырив в судороге пальцы, упала вниз через обломки полов верхнего рубочного отсека и искореженных переборок. Упала вниз, мимо пассажирских кресел в самый грузовой отсек останков носовой части самолета.
Я напуганный этим до ужаса налетел на ту дверь. И пытался сорвать ее совсем с места, чтобы ворваться внутрь самолета. И помочь, хоть чем-то Дэниелу. Но, эта чертова металлическая и толстая бронированная дверь, не поддалась ни на дюйм моим физическим усилиям. Она была тяжелой. И ее заклинило. Причем намертво в таком состоянии, наискось застряв в дверном проеме, между, верхом и оставшейся погнутой при ее падении дверной толстой петле.
Я дергал ее взад и вперед, что только было своих сил, но все было бесполезно.
Я схватил кувалду и начал колотить эту чертову покалечившую Дэниела дверь. Грохот от моих ударов кувалдой стоял не слабый. И сотрясал все вокруг. И всю носовую часть самолета. С нее сыпался, вниз рассеваясь, белый песок и ржавчина.
Я не видел, что там творилось, теперь за той дверью. Думаю, Дэни, пережал, чем-то обрезанную истекающую кровью руку. Что-то там смог сделать.
Я бросил кувалду и, подняв фонарик Дэниела, выплыл через разломленную и исковерканную крышу верхней кабины. и проплыл к оконным рубочным разбитым об воду иллюминаторам Боинга. Причем мне пришлось вернуться, прежде чем это сделать. Мне пришлось проплыть назад через весь салон мертвецов стюардов, сидящих в креслах. И вынырнуть над самой крышей головной части носового обломка самолета.
Я вынырнул и перепуганный, позабыв про все на свете, ломанулся на всем ходу работая ластами к кабине пилотов.
Там было полчище медуз. Они привлеченные текущей из руки Дэниела кровью, буквально облепили пилотную кабину своей желеобразной серой массой. И там был мой друг Дэни. Он вылез наполовину из одного из разбитых о воду иллюминаторов самолета. Вылез, высунув в маске голову и целую машущую мне руку. Он был в шоке от боли. И тянул мне руку, раскрытыми пальцами, прося помощи.
Медузы окутали всего Дэниела, торчащего наполовину из кабины пилотов. Они сплошной массой облепили его. И, он махал мне целой правой рукой, прося о помощи. Их привлекла его текущая в воду кровь от отрезанной руки. Он задыхался. У него уже кончилась вся смесь в баллонах. И, они были уже, почти пустые за его плечами. И Дэни ими звонко бился об верх разбитого окошка рубки Боинга.
Я пытался пробиться к нему сквозь эту массу желеобразных жителей моря. И пытался вытащить Дэниела из оконного иллюминатора пилотной кабины, но не мог. Все было бесполезно. Дэниел застрял намертво.
Он бился баллонами о верх иллюминатора, и не мог выйти наружу. Эти литров на двадцать четыре уже пустые его баллоны, не давали возможности пролезть в разбитое водой окно рубки самолета. Оно было, более узким и не рассчитанным на выход человека. Но, Дэниелу, пришлось лезть сквозь него. У него не было выхода. И мы были оба в состоянии паники и ужаса. И на этой кошмарной глубине для аквалангистов не соображали совершенно, уже и толком, что делали.
Дэниел паниковал и делал то, что не должен был делать. Изматывал себя, дергаясь, застряв в том окошке, и истекал кровью. У нас кончалась кислородно-гелиевая смесь в баллонах у нас обоих, и мы были в ужасе и панике. Мало того, Дэниел, потеряв руку в шоке от боли, терял уже сознание. И я, стукая его по голове рукой, приводил в чувство, пытаясь выдернуть из самолета. Отстегнув баллоны и сбросив с плеч Дэниела, я тащил его за акваланг через то разбитое покореженое от удара о воду самолетное окошко.
Он был в отчаяние и слабел. Учащенно дышал через мундштук и шланги акваланга. Расходовал смесь в бешенном количестве.
Это был конец! И я это понимал как никто другой. Я понимал, если его не вытащу из этого чертового искореженного разбитого о воду окна кабины, то он погибнет здесь в таком вот положении.
И я тянул Дэниела, что есть силы через этот разбитый оконный иллюминатор рубки Боинга. Если бы это мне удалось тогда, то Дэниел был бы спасен. Я бы его дотащил бы до нашей яхты. Я так думал тогда, но я не знал, что не смог бы сделать этого, потому как за нами наблюдали со стороны. Здесь же недалеко. Наблюдали те, кто уже был здесь. Они пришли за золотом, и мы их спугнули. И они не напали на нас сразу, а наблюдали за нами со стороны. И ждали нужного момента. Они не дали бы и так нам уйти отсюда живыми.
Вероятно, они приплыли сюда следом за нами, когда мы уплыли отсюда назад на яхту. И они не рассчитывали того, что мы скоро вернемся. Они пришли за своим золотом. Но, мы им теперь мешали. И ждали момента к нападению.
Чудовищная боль не давала Дэниелу покоя. И усиливала его погибельное состояние. Он уже не слышал меня, и не обращал на мои жесты руками внимания. Он был в состоянии полного шока. Он начал терять опять сознание. Я снова, ударил его по голове, чтобы привести в чувство.
Я показал ему, чтобы он дышал реже, и менее глубоко. Но, было бесполезно. И, он уже меня не слушал. И надо было, что-то делать, но, что?!
Дэни терял много крови и все время отключался. Эта отрубленная падающей тяжелой герметичной дверью его левая рука. Она была, там, где-то в облаке вытекающей крови. И я не видел ее из-за большого количества облепивших нас медуз.
Эта чертова стальная острая и тяжелая дверь. Перекрыла выход. И я не смог ее открыть. Она заклинила обратный выход из рубки самолета. И не было выхода, как только через оконный иллюминатор.
Я показывал ему, что нужно снять баллоны и бросить их там, в пилотной кабине и чем быстрей, тем лучше. Но, Дэниел не мог одной целой рукой. И, тогда, я попытался сам их расстегнуть и сбросить.
Получилось, но Дэниел застрял в окне свинцовым противовесом поясом, зацепившись там за что-то. Я не видел за что. Я давай растягивать этот пояс. И тут случилось самое худшее. Самолет поехал.
Он покатился по склону вниз по камням к самой пропасти. Вниз медленно, но верно сползая в бездну. Эта носовая часть самолета, со всеми скелетами стюардов и скелетами мертвых пилотов, лежала на крутом скальном склоне. И держалась, как оказывается, здесь на честном слове.
Возможно, эта падающая бронированная с острыми зазубренными в ржавчине краями дополнительная дверь, отрубив руку Дэниелу в кабине самолета одним ударом как гильотина, вероятно встряхнула этот самолетный обломок. И он поехал по камням, вниз к трехкилометровой пропасти.
Носовая часть самолета двигалась вниз к обрыву, и ее остановить было бесполезным делом. Она многотонным покореженным огрызком от самолета катилась медленно к пропасти по кораллам, донному илу и камням. Оставляя за собой рассыпавшееся золото, большая часть которого так и осталась внутри исковерканного трюма в разбитых деревянных ящиках.
Мы окутанные сплошной массой океанских медуз, купающихся в облаке крови Дэниела, теперь падали в трехкилометровую океанскую пропасть.
В ярком горящем свете фонарика я видел черные глаза Дэниела. Глаза полные отчаяния и ужаса. Он, видел всю, мою беспомощность, в помощи к нему. Когда носовая часть самолета соскользнула в бездну. И разгоняя облепивших нас медуз начала свое стремительное вместе с нами падение в эту кошмарную головокружительную погибельную пропасть.
Этот взгляд до сих пор стоит в моей памяти. Взгляд обреченного человека, погибающего в обломках самолета и падающего в океанскую бездну. Возможно, он даже хотел, чтобы я его убил в тот момент, чтобы избежать кошмара того падения. И быть раздавленным там, в глубине пропасти. Но я, осознавая сейчас свою беспомощность, не мог этого сделать. Если б я мог это сделать! Если бы было чем, возможно я бы сделал это! Но, я не сделал это и, лишь остался молчаливым наблюдателем кошмарной гибели своего лучшего друга.
Я держал, одной рукой фонарик, другой его за его протянутую мне единственную, теперь уцелевшую руку, до последнего. Сжимая своими руки пальцами его пальцы на его целой протянутой мне руке. Падая вместе с ним, и отпустил его. Отпустил тогда, когда уже не мог удерживать самого себя от нарастающего стремительно давления. Сама вода вырвала меня из рук надвигающейся смерти. Она вырвала меня из глубины. Я даже, плохо помню этот последний момент, когда у меня помутнело в глазах, и поплыли красные круги. И меня выбросило вверх. Это баллоны, сопротивляясь падению, тащили меня наверх. Гелиевая смесь не давала мне уйти на дно вместе с Дэниелом. И этим обломком самолета. Даже, свинцовый пояс, почему-то не смог удержать меня на глубине.
Я помню, как Дэниел разжав свои пальцы, отпустил мою руку. И я полетел медленно вверх из глубины. Баллоны как поплавок вытолкнули меня оттуда из черной бездны океана.
Последнее, что я видел это его ту уцелевшую правую руку, протянутую ко мне, раскрытые пальцы. Руку Дэниела застывшую в толще воды. Это отпечаталось в моей памяти навечно.
Носовая часть самолета падала в пропасть с огромной скоростью, рассыпая в толще воды из развороченного трюма блестящее золото, которое сыпалось сверкая слитками в океанской бездне. И, вскоре, я уже не видел ни Дэниела, ни обломка рубки самолета, ни этого падающего вослед за обломком носа самолета золота. Все поглотила чернота бездонной бездны.
Из глубины раздался оглушительный взрыв. Это взорвались баллоны Дэниела в кабине пилотов. И ко мне из глубины со скоростью пули поднялись большие пузыри сдавленного воздуха и остатков гелия, из тех раздавленных давлением баллонов. Почти полностью пустые уже без кислородно-гелиевой смеси баллоны акваланга взорвались в рубке самолета. Они должны были, как бомба разнести всю кабину Боинга под внешним нарастающим давлением воды.
Я надеюсь до сих пор, что это Дэниела и убило, там, внизу. Пока носовая часть самолета падала в трехкилометровую бездну океана под склоном островного того плато. То, что я тогда видел, до сих пор сотрясает ужасом меня. Дэниел упал вместе с тем обломком самолета на самое дно пропасти. И хорошо, если он погиб от того взрыва.
Я смотрел в черную пустоту подо мной. И я плакал. Слезы лились у меня из глаз. И я не мог их смахнуть ничем. Я был в маске. И, теперь на, почти трехсотметровой глубине под давлением воды. И в состоянии панического шока. Я не помню даже, сколько пробыл вот так, болтаясь над океанской бездной, в очередной раз. Просто вися за счет баллонов гелиевой смеси в толще воды. Лишь, слабо работая ластами и ногами.
Я поднял голову вверх, и увидел их. Они висели надо мной. Эти те, кто охотился на нас.
Они, также висели в толще воды. И смотрели на меня через маски, пуская пузыри из фильтров аквалангов. И освещая меня сильным светом мощных фонариков. Сосредоточив сконцентрированный их общий свет на мне под собой. Они видели меня в почти, полной уже ночной темноте воды. И ждали меня, когда я начну подъем. Они понимали, что у меня нет выбора, как идти только вверх. И чем быстрее, тем лучше. Иначе смерть.
Они висели надо мной над океанской бездной. И тоже, видели падение рубки Боинга в пропасть. Прекрасно экипированные. С подводным оружием. Они видели и падающее туда их все золото.
Они не получили ничего. Мы с Дэниелом все им испортили.
И они бросились на меня, решив, как я понял, меня прикончить. Как очевидца и свидетеля. Даже, может взбешенные потерей многомиллионной золотой добычи.
Их было восемь. Восемь аквалангистов в черных и синих гидрокостюмах. Восемь здоровенных мужиков, вооруженных подводными длинными широкими ножами и подводными гарпунами на акул.
Я, освещая себе дорогу фонариком Дэниела, рванулся вверх. Мне необходимо было выйти с этой глубины. Иначе конец, пока еще была смесь в акваланге. А, они рванули все на меня. Все сколько их было.
Вооруженных до зубов подводным оружием подводных охотников. Охотников за мной. Как единственным свидетелем, оставшимся в живых пока еще здесь на этом глубоком островном плато.
Они, освещая меня сконцентрированным светом своих фонариков, падали сверху на меня. А, я подымался вверх. И они бы нагнали сейчас меня. Но, сверху на них упала большая манта.
Откуда она взялась здесь в этот момент, я не знаю. На мое спасение она вклинилась между мной и ими. Толи это была случайность, толи Божья помощь. Но, манта закрыла меня перед ними, как мой Ангел Хранитель, своим огромным крылатым рогача телом.
Манта появилась, где-то наверху из почти, полной темноты. И решила сделать полукруг через спину в свободном парении над океанской бездной. И она попала как раз между нами. И рассеяла преследователей по сторонам. И пока, они снова, собрались вместе, и продолжили мое преследование. Я уже, порядком на скорости гребя, что есть силы ногами и ластами, оторвался далеко от них. Плывя вдоль обрыва пропасти. И бокового сильного течения. Стараясь скрыться как можно скорее среди веток кораллов и водорослей. Манта была моим случайным спасителем. Этот огромный черный с белым животом рогатый скат. Одинокий и быстрый в этой толще океанской воды. Он, было, чуть не налетел на первых, идущих с гарпуном на меня. Чуть было не долбанул пловцов аквалангистов своим пятьсот килограммовым рыбьим телом.
А я, пытаясь использовать в свою пользу все неровности обрыва. И стараясь сдерживать свое дыхание, которое выдавало меня облаком из пузырей отработанного гелия, торопясь уходил от преследователей.
Меня постоянно подводным течением отрывало от скальной стены. Кислородная с гелием смесь была уже на исходе. Надо было менять баллоны. Иначе каюк. Было одиннадцать. И я, уже чувствовал ее недостаток. И начал, как можно реже дышать, и задерживать дыхание. Я посмотрел на наручные подводные часы. Время все уже, давно вышло. Но, в баллонах была еще, что-то оставалось, чем я еще мог дышать. Я еще умудрялся как-то, и чем-то дышать. Но, я понимал прекрасно, что это последние мои глотки жизни. И, если я не заменю баллоны акваланга, то мне конец. Конец мне, конец моей Джейн. Моей красавице Джейн. Эти ублюдки Джексона и ее убьют. И я, не смогу ее спасти. Дэниела я уже потерял, но Джейн я им так, просто не отдам.
— «Твари!» — клял себя за потерю Дэниела я — «Джейн, моя девочка! Моя крошка Джейн! Я тебя им не отдам!».
Я твердил, уходя от преследования.
Преследователи были, правда, далековато теперь, но они шли у меня на хвосте уверенно. И преследовали, по-прежнему меня.
Нужно было добраться до оставленных восемнадцатилитровых спасительных баллонов со смесью у веревочных из нейлона проводных кабелей, спущенного эхолота и сонара от видеоаппаратуры с нашей яхты. Но, я был в другой стороне от проложенного нами с Дэниелом уже проторенного маршрута. Я шел по краю пропасти. И обходил наше обширное песчаное поле по полукругу края самого отвесного бездонного обрыва.
Отвесная скальная заросшая кораллами и водорослями стена помогала мне. Я шел практически на ощупь, ничего не видя впереди себя, лишь касаясь ее руками, и цепляясь своими за ее край и кораллы пальцами. Стараясь держать одну глубину по самому ее краю. Край обрыва периодически высвечивался светом фонариков тех кто, светил мне в спину и гнался за мной.
Я вынырнул из обрыва, возле вертикальной стены первого яруса, точнее края ее оканчивающегося в месте второго обрыва в океанскую бездну, заросшую кораллами горгонариями и водорослями. Здесь оказалось много морских ежей, как и на верхнем ярусе и морских звезд, губок и голотурий. Чего не было, там на самом песчаном плато и в его округе.
Я, буквально ползя по ним животом. И прячась в тени черной каменной скальной стены. Пошел вдоль ее к нашим оставленным акваланга со смесью заправленным страховочным баллонам.
Здесь не был никто. Но, дорога была одна вдоль этой стены к пролому. И тому фалу кабелю от нашего поискового глубоководного прибора и видеокамеры. Там, еще лежала, почти незаметной в воде, на длинной нейлоновой веревке бортовой малой лебедки, спущенной с борта яхты Дэниелом мелкоячеистая сеть под черные самолетные ящики. И мне казалось, те преследователи аквалангисты потеряли меня. И мне надо было спешить, пока меня опять не обнаружили.
Я сейчас уже думал о своем чудесном спасении.
— «Если я погибну, то погибнет и моя любимая Джейн!» — лихорадочно стучало с кровью в моем мозгу.
Этот страх за любимую гнал меня, вдоль каменной вертикальной скальной заросшей кораллами горгонариями. И водорослями стены первого яруса в сторону скального узкого пролома.
— «Они и до нее доберутся. Эти ублюдки этого ублюдка Джексона!» — не переставал думать сейчас я.
Я сейчас зациклился только на этом. И уже не думал о погибшем Дэниеле, а только о себе и моей красавице Джейн. И вскоре я, бросив на дно горящий фонарик, сбросил баллоны за своей спиной. По-быстрому, выкачав своим дыханием всю кислородно-гелиевую смесь до нуля. Я, освободившись от пустого груза, продолжил на одном своем дыхание, уже не дыша свой путь до других новых заряженных баллонов. Они были уже недалеко, и это было моим спасением.
Уже было практически темно. Я буквально летел в воде, вдоль этой каменной скальной стены. Глядя только в темноту воды, давящей на меня и слушая свое гнетущее уже сдавленное редкое и тяжелое дыхание. Цепляясь исцарапанными о кораллы пальцами. И руками за камни, почти на ощупь, разгоняя в стороны в испуге мелких каких-то красных рачков, толи, креветок. И достиг, уже пролома, и тех оставленных нами баллонов.
Я доплыл до якорной одной цепи. И вонзенного в белый коралловый песок глубоко якоря нашей яхты. Здесь же лежала, по-прежнему и наша спущенная, почти незаметная воде на длинной прочной веревке с борта Арабеллы Дэниелом сеть.
Я быстро отвязал заполненные до отказа свежей смесью новые баллоны литров на восемнадцать от проводного нашего веревочного фала кабеля, спущенного с кормы нашей яхты. И надев один за спину. Второй прихватив руки с собой. Бросился, дальше удирать и уводить преследователей от черных ящиков, оставленных нами, среди обломков самолета. Мелькая фонариком между скалами и кораллами. Я надеялся, что они их не нашли. И им не до них было дело. Мне надо было еще подальше увести врагов от моей любимой Джейн. Там, на яхте вверху, которая, вероятно, даже не подозревала, что твориться сейчас здесь под водой. Я уводил врагов от Арабеллы.
Теперь у меня были шансы не захлебнуться в воде и не сдохнуть от смертельного удушья. У меня был запас кислородно-гелиевой смеси на тридцать минут. Если дышать реже, то можно было продлить свою жизнь здесь в этой океанской воде и в темноте.
Я не знаю, сколько уже было время. Было темно, но темнота меня и спасала. Я задерживал свое дыхание, вынимая мундштук изо рта и таким образом эекономил смесь, растягивая время своей под водой жизни. Я не знал, сколько будет длиться погоня. Но, надо было выжить самому и спасти теперь мою Джейн.
Я бросился, все так же, вдоль скальной стены, продолжающейся за проломом. Затаскивая за собой еще один закачанный до отказа кислородно-гелиевой смесью восемнадцатилитровый акваланга баллон. И повел тех, кто шел неотрывно за мной дальше.
Они поняли, что я поменял баллоны и ускорили свое преследование.
Их тактика была проста. Загнать меня, где-нибудь в темный угол. И прикончить.
Они буквально прошли возле того места, где лежала та на нейлоновой веревке сеть и спущенный с борта яхты над нами веревочный на лебедке проводной фал гидрофона эхолота и сонара. Прошли, освещая все вокруг фонариками. И бросились дальше за мной, поняв, что я обзавелся запасными со свежей смесью баллонами.
Один из них выстрелил из подводного гарпуна, но промазал. Стремительно нарастающая в воде ночная темнота. И сильно было далеко до меня. И кроме, того ему помешал каменный обросший кораллами столб, торчащий из белого кораллового песка и ила. Длинный, как тонкая игла, тот столб. Встал на пути стреляющего. И острый гарпун воткнулся в кораллы. И застрял там, войдя, почти до половины.
Я, снова был над сплошным белым песком и как на ладони. Над совершенно пустым местом, где только вода да песок и ничего больше.
Я, выключил фонарик. И, почти в полной уже темноте, лихорадочно начал обшаривать саму каменную стену на предмет укрытия. И мне повезло.
Повезло во второй раз. Я увидел узкую пещеру в скале. Место, которое никто и никогда не видел и о нем не знал. Узкий грот неизвестной глубины, но в который можно было бы мне пролезть. И даже с баллонами. Стараясь не пускать отработанных пузырей, пока те враги были еще далеко. И меня не очень хорошо различали на расстоянии в синеющей мутноватой воде, я туда нырнул. Это действительно было местом моего спасения. Глубокий каменный грот внутри скальной стены верхнего яруса плато. На сто метровой, буквально глубине. И в полной темноте. Но, я шмыгнул туда, спасая себя на ощупь. И затаился в его глубине, не очень далеко от самого входа. Буквально, нырнул в тот подводный глубокий, как оказалось грот. На ощупь, животом скользя и свинцовым противовесом поясом по его каменному скользкому от водорослей полу. Совершенно, даже не задумываясь, что там, мог кто-то жить. Мне было не до этого.
Главное спасти сейчас свою жизнь.
Я был уверен, меня было здесь не видно. И что, самое обидное, у меня не было оружия. Вообще никакого. Кроме фонарика. У Дэниела был нож, но он утонул вместе с ним в том обломке носовом самолета. И я, думал сейчас только о спасении самого себя. И о спасении мой красавицы Джейн. Там на яхте. И надо было спасать черные ящики с самолета. Они лежали там у того второго куска самолета. У хвоста, прямо под, почти, на дне лежащими его хвостовыми рулевыми лопастями.
Я затаился в темноте этого грота. И затаил дыхание, стараясь не пускать отработанную воздушную смесь в воду через фильтры шлангов акваланга.
Я, буквально залег на его каменное дно в полной черной темноте. Я, даже не знал, какая у него глубина. И что там дальше в его глубине. Я соскользнул за какое-то выступающее полу укрытие на самом каменном полу. Наверное, это был какой-то бугор или камень, или, может, что-то похожее на некую каменную ступень. Но, за ней было углубление. И оно меня практически всего скрыло от тех, кто был снаружи. Я опустился быстро за эту преграду в той полной темноте. И прижался, опустив, даже голову на каменное его дно. Боком, и замер на одном месте. И стал смотреть одним глазом через стекло маски в темнеющую все сильней впереди на входе сюда синеву воды. Там, где был вход в эту маленькую океанскую малозаметную пещеру. Туда, откуда я сам, только, что вломился в саму утробу мрачного черного грота.
Они появились, и один из них остановился у входа в этот каменный узкий маленький подводный грот. Он заметил его в черной отвесной скале. В почти уже полной вечерней темноте, засыпающего в предстоящую надвигающуюся ночь океана. Заросшего всего горгонариевыми красными кораллами и водорослями в вертикальной ступени стены.
Тот, который остановился, посветил фонариком в глубину моего, теперь спасительного грота. Луч от подводного фонарика высветил узкие и низкие стены моей спасительной подводной обители. Скользнул на каменный пол. И на мой внешний каменный барьер. За которым, я в странном углублении. И лежал, прижавшись к скользким в водорослях камням. Я затаил дыхание, чтобы не выпустить отработанную смесь через фильтры акваланга. И таким образом не выдать себя. Я понимал как никто другой, что если они меня здесь обнаружат мне конец.
Тот, который светил фонариком в глубину грота, повисев, какое-то время в воде перед входом в грот, подплыл ближе к нему. И решил заглянуть внутрь, но покрутив головой. И ослепляя меня светом фонарика, как, ни странно, ничего здесь, похоже, не увидел. Возможно, уже сама надвигающаяся ночная в океане темнота подгоняла его самого. И он, быстро осмотрев с прохода узкий мой, теперь спасительный пещерный грот, быстро и скоротечно свернул свою деятельность. И не полез внутрь пещеры. Может, даже побоялся лезть в черноту и неизвестно куда. Тем более под водой. Боясь, даже, может, застрять и погибнуть тут. Он видно, было отдавал себе оценку, и оценку своим действиям. И вообще по всему было видно, что эти ребята были действительно профессионалы. И они догнали бы меня, если бы не опустившаяся в глубины океана с поверхности ночь. Это она им помешала доделать задуманное. И спасла меня от смерти. Эта полная уже темнота. Уже ни черта без фонарика не было видно. И я, осторожно на ощупь, полез к выходу из этого жуткого моего заросшего кораллами и водорослями спасительного узкого грота.
Мне еще повезло в том, что вода была здесь внизу на этом втором плато, не такая холодная, как обычно бывает на такой глубине, или как говорила Джейн в том меж островов ущелье. А то, бы я, наверное, околел бы лежа здесь на камнях без движения. Я высунулся из этой маленькой пещеры. И, осторожно, и не торопясь, буквально, чуть ли не ползком, осторожно гребя ластами. И по, чуть, чуть, стравливая, через шланги и фильтры отработанную кислородно-гелиевую смесь из своих баллонов, опустился на самое песчаное дно второго плато у стены. И поплыл обратно к свисающим проводным веревочным фалам от эхолота и сонара. И там, где должна лежать нейлоновая сама сеть. Спущенная на веревке, и лебедке с яхты.
Я подплыл к опущенной якорной цепи, и самому якорю нашей Арабеллы, который врезался глубоко в белый вязкий песок. И удерживал яхту на месте. Где-то, невдалеке должен был быть еще один на такой же длинной цепи. Но, я, теперь плыл в слепую и на ощупь.
Здесь же я нашел в темноте и тот проводной от подводной аппаратуры фал. Да, и сама сеть была на привязи и на месте. Было, честно говоря, ни черта не видно. Но, я на ощупь и по памяти, ориентируясь по той же стене, пришел обратно.
Я уже не видел, сколько на ручных подводных моих часах времени. Я был без фонарика. Да, и включать я его бы не стал, если бы он у меня был. Рискованно. Вдруг меня еще, где-нибудь караулили. Даже, здесь у якорных цепей и веревочных глубоководных проводов от глубоководного гидрофона сонара и эхолота.
Я вцепился руками обеими в этот проводной веревочный фал, рядом с сетью и опущенной вместе с ней с яхты веревкой. И полез вверх, медленно стравливая через фильтры отработанную смесь. Выравнивая давление в своей крови от, более, чем, стометровой глубины.
Да, если бы не эта кислородно-гелиевая смесь, положение мое было бы куда хуже. Если бы был просто кислород. При таком всплытии с трехсотметровой глубины, там над той трехкилометровой пропастью, мне бы пришел каюк. Все-таки, гелий легче функционирует с кровью на глубине, чем сам кислород. Даже, сейчас при всплытии. Я быстрее выхожу с глубины к поверхности, задерживая свое дыхание на выдохе.
В окружении потревоженных моим появлением вокруг меня каких-то мелких рыбешек, я медленно шел вверх, выдыхая отработанную свою кислородно-гелиевую смесь.
И вот, я уже высунул голову из-под воды у самого днища Арабеллы.
Я осторожно, вскарабкался на корму, по этому, веревочному подводному опускаемому кабелю, потом по лестнице, спущенной за борт яхты. И, пригибаясь, сняв тихо ласты, пошел, голыми босыми ногами. Не снимая баллоны в сторону носового с водолазным оборудованием трюма. Обходя тихо трюм с внутренней закрытой задвижными деревянными дверями лестницей в коридор и каютами.
Я боялся за мою Джейн. Я не знал, что сейчас на самой яхте происходит, хотя и было тихо. Только шумели волны, приглушая мое тихое передвижение вдоль бортовых лееров ограждения по краю борта яхты.
Я как тать пробирался на ощупь вдоль левого борта нашей яхты. Мимо темных оконных иллюминаторов верхней длинной с мачтой и парусами надстройки. В полной темноте. На яхте не было света. Джейн не включила ни какого освещения. Я даже, не знал, сколько теперь времени, но чувствовал, что уже наступала ночь. Было темно. И нельзя было, даже посмотреть на подводные часы на руке. И я, в полной темноте, налетев на лежащую, на носу нашу моторную без надобности лодку. Приоткрыл люк водолазного нашего с Дэниелом трюма. И спустился вниз, также медленно и тихо. И осторожно, стал снимать баллоны, и акваланг возле компрессора. В полной также, темноте и на ощупь очень тихо. Я боялся разбудить мою красавицу Джейн.
Я уже снял полупустые акваланга свои баллоны. И расстегнул от воротника до пояса свой на груди синий с черными полосами гидрокостюм, как вспыхнул свет. Я от испуга чуть не упал. И шарахнулся, прямо на стоящие у стены борта под верхней палубой незаряженные другие, в ряд поставленные для акваланга баллоны. Я прижался к корабельной голой гладкой стене с большими вытаращенными своими напуганными глазами на спустившуюся ко мне мою Джейн.
Она стояла, спустившись сюда в водолазный технический трюм яхты. И смотрела на меня своими черными, такими же напуганными в состоянии истерического шока глазами.
Я, аж, присел на баллоны и в груди у меня как будто все оборвалось. У меня застучало от волнения и боли сердце. И я опустил вниз глаза. И сидел, молча, на баллонах, не глядя на мою Джейн. Я не знал, что сейчас будет и я не знал, что сейчас делать.
Джейн была в белой длинной своей той опять рубашке, как тогда, когда вышла ко мне больная в момент нашего скоротечного бегства из того кораллового атолла, и в полосатых узких от купальника плавках. Сверкая голыми, почти черными от загара девичьими прелестными своими босыми ножками. Она спустилась сюда и стояла, смотря на меня не отрывая напуганного взгляда.
Она ждала нас. Нас с Дэниелом до последнего не смыкая глаз. Ждала после того как мы ее бросили, так подло на этой яхте. Бросили по желанию самого, теперь мертвого ее родного брата Дэни.
— Сколько времени, ты знаешь? Час ночи, и где, Дэни? — только тихо и еле слышно, чуть ли не шепотом, спросила моя Джейн.
— Час ночи! — я произнес, сдавленно и испуганно вытаращив свои синие глаза на мою Джейн, и обомлел.
— «Я там пробыл с семи часов до часа ночи!» — я сам с собой не смог это даже согласовать, что и как?
Я не произнося ни слова, потому, что не мог сейчас ничего объяснить и вообще сказать, только, покачал растрепанной от гидрокостюма и маски русой головой. Виновато, как маленький ребенок, прося прощения. Как-то все само так произошло от испуга, наверное, и растерянности. И все же, через силу, поднял на нее свои виноватые и испуганные в шоке глаза. Как виноватый нашкодивший мальчишка. Именно, как глупый напакастивший подло из-под тишка мальчишка, так я ощущал тогда себя.
— Ты убил его — произнесла она, дрожащим от ужаса голосом — Ты убил Дэни! — закричала моя Джейн. И выскочила по лестнице наружу вверх на палубу.
Эти слова ее для меня были как смертельный приговор. Словно, ножом резанули по моему мужскому сердцу.
Я бросился за Джейн. Прямо не снимая гидрокостюм. Я побежал, выскочив из носового с подводным оборудованием трюма за любимой. По остывшей уже от холодной тропической ночи палубе. Она бежала впереди меня и рыдала навзрыд.
— Джейн! — кричал я ей, уже ни боясь ничего и забыв про любую опасность — Джейн, любовь моя!
И мне было уже все равно теперь, после смерти Дэниела. Первый раз все равно. Я бежал, только за моей Джейн. Следом за ней, мелькающей невысоким темным силуэтом в ночи на палубе нашей Арабеллы.
Джейн бежала от меня как от огня. Словно, перепуганная мною. Тем, что только, что от меня узнала. Она, проскочив мимо палубной иллюминаторной длинной надстройки, заскочила в распахнутые узкие деревянные двери трюмного к каютам коридора. Буквально семеня своими маленькими босоногими девичьими моей любовницы ступнями, по почти, вертикальной туда лестнице. И заскочила в свою каюту. Захлопнув из красного дерева дверь.
Она закрылась там. За дверями раздался женский дикий непрекращающийся в неистовом страдальческом отчаяние плач. Скорбный, горький и надсадный плач сестры, только, что потерявшей родного брата.