Я подскочил к двери. И стал стучаться как ненормальный в ее каюту. Я лупил сжатыми своими обеих рук кулаками по двери, готовый ее сломать. Только бы Джейн открыла ее мне.

— Джейн! — кричал, как ненормальный я — Любовь моя! Открой мне дверь, прошу тебя! Открой, миленькая моя! — я дергал за ручку двери. И рвал ее в сторону и на себя.

— Уйди! — кричала она мне из-за той двери — Уйди проклятый! Ты убил моего брата Дэни! Я ненавижу тебя! — она кричала в ответ верезжащим от боли срывающимся до хрипоты голосом.

Я вырвал дверь из замка. И отбросил ее в сторону. И увидел Джейн,

сидящую на своей постели. Джейн сидела, скрестив на свои красивые черненькие от загара в коленях полненькие бедрами и красивые ляжками девичьи ножки. В той длинной белой полураспахнутой широкорукавой рубашке. Из которой виднелись ее выпирающие полненькие трепетные. Дрожащие от рыдания женские груди. Она сидела так, сверкая, из-под той рубашки между скрещенных красивых своих полненьких ножек, узким своими полосатыми плавками, на своем девичьем лобке. И держала в руках подушку. Она плакала в нее. И ей вытирала слезы.

Джейн, вытаращив напуганные и заплаканные глаза, соскочила на ноги, на постели. Забилась в угол каютной переборки и корабельной стены. У которой стояла ее постель. Выхватив, вдруг неожиданно, оказавшийся у нее в руках пистолет. Это оружие было из арсенала Дэниела. Из той крайней у самого туалета и душа каюты. Где было полно оружия.

Джейн его достала видимо, когда потеряла нас. И не дождалась совсем уже нас с Дэниелом к ночи. От собственного страха и переживания. Она должна была защитить себя, если, что. И саму яхту. И вот, в руке ее был пистолет.

Я стоял в дверном проеме у сломанной, напрочь, мною в отчаянии от всего пережитого. И от проклятий моей любимой Джейн каютной двери. Ее девичьей каюты. И любимая девочка моя Джейн, с перепуганными и в горьких слезах черными убийственной красоты глазами. Целилась в меня из Беретты. Пистолета из оружейки нашей яхты Арабеллы.

Я подумал, не знаю, почему сейчас, как-то, произвольно — «Сейчас маленьким своим пальчиком нажмет на курок и все… И нет вас матрос Советско-Российского флота, Владимир Ивашов. Моя красавица Джейн. Моя голубка, любимая» — подумал я с дурру. И, даже, напугался — «Неужели, так все, вот и закончится».

— Любовь моя! — я в отчаянии смотрел на нее. И замолил ее о прощении — Прости меня, Джейн!

Я упал на колени. И пополз на них к ее постели. И к ней стоящей в углу каюты.

Выглядело это, конечно дико и жалко. Но, я любил ее. Любил безумно как дурак. И судите сами, но сделал так вот. И никак иначе. Я готов был умереть от руки любимой. Так же как, и готов был, принять ее прощение.

— Не подходи! — она, кричала мне в отчаянии, тоже вся заплаканная, целилась в меня. И ее руки тряслись. Она могла выстрелить, но, не стреляла.

— «Почему?!» — думал тогда я. Все очень просто, Джейн любила меня как никого другого. И как бы, не винила за гибель брата, даже не зная, что там внизу под водой произошло. Она не могла нажать на курок пистолета.

— Я — произнес тихо, помню я ей, сам обливаясь слезами — Я не смог его уберечь. Милая моя. Не смог. Как бы, не старался, не смог. Прости, любимая. Если, сможешь.

Я встал. И повернулся к двери, ожидая выстрела в спину, потому как Джейн не могла выстрелить, смотря мне в мои в слезах, такие же убитые сожалением и горем синие с зеленью чарующие любовью и преданностью глаза. Глаза своего любимого. Влюбленного в нее до безумия тридцатилетнего русского моряка. Моряка полюбившего молодую лет двадцати девяти безумной красоты американку.

Я пошел медленно до выхода из каюты. И встал в проходе у сломанной двери каюты Джейн. Я ждал выстрела.

Выстрела так и не последовало. И не последовало, вообще ничего. Я просто, вышел в коридор между нашими каютами. И пошел наверх на палубу Арабеллы, проклиная все на свете. И себя, в том числе за все, что случилось. И в первую очередь за то, что тогда не сказал ничего Джейн про наше последнее роковое с Дэниелом погружение.

Стояла темная ветреная ночь. Лишь, Луна смотрела на бурлящую гладь Тихого океана. Там, вдали за этими всеми островами.

Я оперся о поручни лееров ограждения борта Арабеллы. И смотрел вдаль, туда за горизонт, где виднелась полоска еще солнечного света.

Ночная полоска света, на горизонте. И второй час ночи.

Я провел взглядом заплаканных глаз от носа до кормы нашей большой одномачтовой посреди, теперь ночной черной за большим скалистым островом внешней океанской бухты.

Стояла гробовая тишина. И только волны бились о борт Арабеллы. И ветер качал ее из металлизированного нейлона на стальных крепежах канаты и свернутую в упакованный брезент парусную оснастку. И весь такелаж нашего стоящего в этой ночи парусного круизного быстроходного судна.

На носу так и лежала оставленная Дэниелом наша резиновая без мотора лодка. Этот надувной моторный скутер, теперь мешался и мозолил глаза.

— Надо ее убрать» — как-то сработало невзначай у меня в убитой горем растрепанной после гидрокостюма акваланга русой голове — «Убрать назад в трюм. Ни к чему уже она там».

Я посмотрел на спущенные с сетью с лебедки нейлоновые веревки, прямо в воду. Туда на то второе каменистое с песком дно второго плато. И на якорную цепь с этого левого борта. Развернутого теперь борта к самому океану. Цепь была натянута и вторая была по всему, видно, тоже от врезавшихся в песок, там, на дне у самого узкого каменного пролома на втором ярусе под стеной ступенью первого плато якоря.

Я навалился руками на эти бортовые леера. И стал смотреть, теперь в спящую ночную воду. Почти, как тогда, в той песчаной лагуне того атолла. Первой проведенной в одиночестве, вот так, почти ночи. На этой яхте. После своего чудесного спасения.

Я вспомнил мою Джейн, плескающуюся в волнах той лагуны. Прямо, вот так как бы, даже и сейчас возле борта нашей яхты. И Дэниела рядом с ней. Я вспомнил их, чуть ли не детский, радостный крик. И плеск воды, и их друг с другом игру. И как моя Джейн, поднялась специально назад на борт яхты, соблазняя меня своим девичьим безупречным не высоким, но очень красивым как уголь, почти черным в темноте ночи от загара в ручейках текучей по нему воды в лучах желтой Луны, и ярких звезд полуголым телом. Вспомнил лужицу той воды. У ее красивых голых стройных девичьих ножек. Которая сбегала от узких ее шелковых с высокими вырезами на загорелых до черноты ляжек. Подтянувших туго девичий Джейн волосатый с промежностью лобок плавок. И стянувших тугим тонким пояском ее те шикарные девичьи круглые бедра ног. Мокрых от воды. И ее слипшиеся мокрые разбросанные по плечам длинные черные как смоль вьющиеся мокрые как змеи волосы. Прилипшие к девичьей спине. И трепыхающейся в мою сторону, неровно дышащей ее девичьей полной груди. С торчащими сквозь белый мокрый треугольными лепестками белый из шелка лифчик купальника черными сосками. Прямо в мою сторону. И того ее купальника, те тоненькие лямочки перетягивающие ее узкую девичью туго спину. Узкую и гибкую как у восточной танцовщицы спину.

Выгнувшуюся, как у заигрывающей со мной дикой черной кошки. Выставив вперед овалом голый живот с круглым пупком в мою сторону, над тугим пояском тех белых узких донельзя купальника плавок. Она, запрокинув за голову одну черную, как и тело от загара девичью руку, держалась маленькими красивыми пальчиками другой за поручни ограждения борта. И именно, вот здесь, у висячего на нем своего длинного махрового белого халата. Почти, совершенно нагая, как морская русалка, или морская нимфа. Вышедшая ко мне из океанской глубины. И стоящая передо мной. Тогда не знавшем еще, такой вот женской любви и ласки, какой она одарила меня потом. Она любила меня безумно. Вот и потому и не выстрелила мне, даже в спину.

— Моя Джейн! Моя крошка, Джейн! — твердил про себя вслух, стоя сейчас у леерных перил ограждения борта — Как я виноват перед тобой! Как мне теперь перед тобой, оправдаться. За свою вину. Девочка моя! Почему ты не выстрелила?! Почему?! — я шептал, глотая боль и досаду. И видел ее перед собой, как тогда, здесь же рядом.

Как она, тогда смотрела на меня своими черными, как та темная перед штормом ночь глазами. Буквально, съедала меня заживо и безжалостно. Не отводя влюбленных глаз. Не стыдясь своего поднявшегося на борт яхты родного брата. Дэниел видел это все и все понимал. И не препятствовал нашим отношениям Дэни.

— Прости меня, Дэни! Прости! — произносил я тихо, почти шепотом. И про себя. Глядя в ночную темную, бьющуюся о борт Арабеллы воду — Прости меня ради любви к твоей сестре! Дэни, братишка!

Я, снова заплакал, как ребенок навзрыд. И, опустил голову на руки, повиснув на леерных бортовых перилах ограждения нашей яхты.

Я чудом уцелел и спасся в той бездне и от преследования, а Дэниел погиб. Погиб в самолете своего отца. Погиб жуткой смертью. И надо было доделать, то, что мы с ним вместе не доделали.

Эти черные бортовые самолетные самописцы борта 556, остались там внизу у хвоста разбившегося самолета. Мы успели их извлечь до самой трагедии с Дэниелом. И я обязан был их доставить на борт нашей яхты Арабеллы. Это, теперь было моим долгом во имя его памяти. И святой, теперь обязанностью сделать это, не смотря ни на что. И чего бы мне это ни стоило.

Сзади на мои плечи опустились девичьи моей Джейн руки. И обхватили меня за шею. Джейн прислонилась всем телом к моей мужской спине тридцатилетнего мужчины, плачущего как ребенок по своему погибшему под водой лучшему другу. Она положила на мою спину свою растрепанную. И не прибранную ни в пучок, ни в хвостик черноволосую девичью миленькую в горючих слезах голову. Моя ненаглядная любовница Джейн прижалась крепко к моему дрожащему в рыданиях телу. И мы плакали оба, закрыв свои глаза. И не могли успокоиться. Позабыв про все на свете. И, даже про ожидаемую впереди нас двоих опасность.

— Я ждала вас — она сквозь слезы пролепетала еле слышно — Ждала до самой темноты. Что ж вы так долго, Володя?

— Любимая моя девочка — произнес я — Дэниел погиб в самолете. Я не смог ему помочь.

— Я порезала руку ножом на кухне — в ответ произнесла моя Джейн — Очень было больно. Но, ничего, я своей той мазью помазала, и все прошло — Джейн, словно не слышала меня и говорила о своем.

— Ты слышишь меня, моя девочка? — произнес я, понимая ее шоковое состояние. Я делал все, чтобы помочь ему, но не смог спасти твоего брата Джейн.

— Ничего все пройдет. Я помазала мазью. И все пройдет — произнесла как-то, тихо она. Сама про себя — Все заживет, мой Володя, миленький мой — она провела правой рукой по моему лицу, и снова произнесла — Такой же, как и тогда, не бритый, и колючий.

— Джейн! — уже громко произнес и нервно я — Милая моя, да, слышишь ли ты меня!

Уже подозревая ее в том, не сошла ли моя любовь с ума от такого удара.

— Ты должен мне рассказать, как было, Володя — сказала вдруг, прейдя в себя, мне Джейн. Отпустив свои руки с моей шеи. И отойдя от меня в

полной темноте на палубе — Расскажи, что случилось.

Она пошла на ощупь назад в трюм. В каюты и у лестницы вниз, произнесла, остановившись — Я должна все знать.

* * *

Я рассказал Джейн все. Все как было. Весь тот ужас, что я пережил там, под водой. И про гибель Дэниела.

Я не хотел всего рассказывать, но Джейн настояла, не смотря на весь тот ужас, который ей пришлось услышать. Она сказала, что простит меня, только тогда, когда узнает всю из моих уст правду о Дэни. Какой бы она не оказалась ужасной.

Джейн слушала, молча в главной каюте яхты. Она уже не плакала и не рыдала. Совершенно, хладнокровно и без эмоций. Она напилась крепкого дорогого своего французского вина. И пребывала в прострации и шоке, думая, что так ей будет легче. Смотря на меня, рассказывающего ей о том, кошмаре какой мне пришлось пережить до наступления ночи. Там на дне того морского островного плато.

Широко открыв не моргающие, черные свои она цыганские, как сама ночь девичьи в слезах глаза, осуждающе смотрела, не отрываясь на меня. Моя красавица Джейн. Ловя каждое мое слово. Стараясь все уловить в том моем рассказе. Где, правда, а где ложь. Она не доверяла, снова мне. То наше начало построенное на недоверии, вылилось вот сейчас при гибели Дэниела. Ее безумная ко мне любовь нарушила это недоверие. И вот, я получил то, что было тогда, только еще страшнее. Это, снова вспыхнувшее недоверие вернулось назад, разрушая окончательно, нашу безумную двух влюбленных друг в друга любовь. Тот ее страх еще вначале нашего знакомства ко мне, когда я появился на яхте передо мной, вылился в новом виде. В виде презрения в Джейн красивых цыганских черных глазах, моей ненаглядной любовницы.

Джейн не доверяла мне. Считая, теперь меня, наверное, подлецом, трусом, погубившим ее братишку Дэни. В Джейн пьяных глазах была озлобленность и презрение, перемешанные с неудержимой ко мне любовью. Именно, любовь ее ко мне не давала моей любовнице Джейн Морган, сломать окончательно все наши отношения. Именно, любовь.

Я, было, хотел, снова броситься ей в ноги. Целуя каждый пальчик ее тех красивых черненьких ног. Молить мою красавицу о прощении. Но, это не был выход из сложившегося несчастья. Я бы выглядел, тогда действительно настоящим трусом. И полноценным виновником случившейся трагедии. А, не сложившаяся такая вот, нелепая, не в мою пользу, трагическая ситуация.

Выплакавшись на палубе мне в спину, она, тогда я уже панически думал, попрощалась со мной. И со всем нашим недавним любовным прошлым. И слушала меня с презрительным взором в тех ее черных убийственных девичьих и уже изрядно пьяных глазах.

Джейн была сильная женщина, но и слабая, именно как женщина. И нуждающаяся в помощи и защите. И я был для нее, теперь всем. Но, смерть Дэниела пошатнула крепко наши, тогда отношения. И я, не знал, как исправить ситуацию. И хоть, как-то спасти нашу любовь.

Я нес свою повинную, перед ней. Перед, моей судьей, решающую, теперь мою дальнейшую судьбу. И, рассчитывающему, хоть на какую-то, милость от своей любимой.

Я выложил все в мельчайших подробностях о тех кошмарный событиях там, на той глубине и о смерти ее брата, и моего лучшего друга Дэниела. Ожидая ее судебного, словно решения, жить мне теперь или умереть.

Знаете, я был уже готов, теперь на все. Даже, если бы моя Джейн приговорила бы меня на смерть. Я бы пошел на смерть. Я был готов на все ради ее. И нашей теперь любви. Я готов был сделать то, ради чего приплыл сюда мой друг Дэни. Ради его погибшего, теперь отца, которого я, даже не видел на фотографии, а только в рубке борта 556. В истлевшей от морской воды одежде один скелет. Даже, ради него. И в первую очередь ради моей крошки Джейн. Я дал клятву, что доведу, теперь дело это до финального конца. Дело этого проклятого золота. И все получат по заслугам. И дядя Джейн, и погибшего Дэниела Джонни Маквэлл. И этот пресловутый мистер Джексон.

Я дал клятву себе как русский моряк, что доведу дело до конца, и они получат свое, еще и лично от меня.

* * *

Джейн была пьяной. Я никогда ее такой еще не видел. И она, пытаясь встать с кожаного дивана в главной каюте нашей яхты. Чуть, не упала на пол. Я подхватил ее за правую поднятую вверх руку у стоящего, тут же банкетного столика и кожаного кресла. Но, она выдернула ее резко. И посмотрела на меня презрительно, и зло. И промолчала. Ничего мне не ответив. Даже, заплетающимся языком. Она пошла, качаясь из стороны в сторону в свою каюту.

Я пошел за ней следом, чтобы если, что подхватить ее при очередном падении. Но, она дошла до своей постели. И, снова, плача, упала на подушки лицом. И, по-видимому, в хорошем подпитие отключилась.

Мне так показалось, по крайней мере. Но, она не спала, она, просто лежала, убитая горем. И вдрызг пьяная на своей в каюте той постели. Она чувствовала меня, стоящего в дверях за ее спиной и молчала.

Я боялся, что нашей любви пришел конец.

Я стоял и смотрел на ее кругленькую попку в узких с большими вырезами полосатых плавках. Натянутых туго, на Джейн, почти от загара черных ляжках и бедрах ее красивых ног. Стянутых тугим пояском. Лежащую ягодицами вверх. И оголенную, из-под, заброшенной подолом вверх рубашки. При падении на постель длинной белой распахнутой на полненькой искусанной моими зубами девичьей груди.

Я смотрел на ее кругленькие загоревшие женские аккуратненькие до самых маленьких ступней Джейн ножки. Лежащие на той в углу каюты девичьей постели на вытяжку. Постели, первой нашей, тогда любви. Любви в коралловой той лагуне песчаного атолла. Посмотрел со скорбью и жалостью на растрепанные и разбросанные Джейн смоляного цвета вьющиеся змеями волосы. Разбросанные, теперь по подушкам и закрывающим ее миленькое личико с полненькими девичьими губками, миленьким носиком. И ее, теперь презирающие меня красивые наполненные любовью, презрением и ненавистью к любимому ее черные, как сама, теперь моя смерть глаза.

Джейн обняла подушки своими в широких рукавах той белой длинной рубахи загорелыми до черноты девичьими руками. Я думал, она крепко спала и ничего уже не слышала.

Я так хотел прижаться к ней сейчас. Хотя бы к ее тем миленьким полным черненьким от загара девичьим молодым двадцати девятилетней латиноамериканки красотки ножкам. Но, не мог. Не мог, из-за вины, которая была на мне. И я был так, или иначе виноват, виноват, в том, что выжил.

— «Милая моя Джейн!» — думал сейчас я — «Только искупление исправит мою вину перед тобой! Только искупление!».

* * *

— Уходи — еле произнесла она моя красавица Джейн, не подымая с подушек своей растрепанной вьющимися локонами, как змеи черными волосами головы — Уходи и не мучай меня. Ты не нужен мне. Уходи, молю тебя проклятый.

Она повернула в мою сторону голову. И посмотрела на меня глазами, вновь полными слез — Я ненавижу тебя. Уходи. Я не хочу тебя видеть.

— Джейн — произнес тихо ей я — Миленькая моя, прости меня. Прости меня за все любимая — только и смог я еще раз произнести, когда она прервала меня.

— Молчи! — громко и резко, произнесла, еле выговаривая Джейн — Может, все и правда, что ты говоришь! А, может, и нет, но, я не виню тебя за смерть Дэниела! — вдруг, неожиданно моя Джейн произнесла — Но, я никогда тебя не прощу за мою к тебе ненормальную привязанность и безумную любовь, которую ты нарушил вместе с Дэни. Обманув меня. И оставив, здесь в неведении и страхе за вас обоих. Не прощу за этот обман и за то, что случилось! Не прощу! Убирайся!

Я, было, чуть не бросился, снова к ней с желанием любить, и молить о пощаде. Но, она протянула пьяную, качающуюся в мою сторону в широком закатившемся рукаве белой рубахе черную девичью от загара правую руку. Ладонью ко мне.

— Не подходи! — произнесла она зло и резко, заплетающимся от перепоя девичьим языком — Не хочу тебя больше видеть! Убирайся! Убийца моей безумной любви! Не будет тебе больше, ни любви, ни моего вечернего черного платья!

И она уснула. Закрыв плывущие уже и сонные свои девичьи черные, как ночь красивые глаза. И уронила свою пьяную пальчиками вниз правую руку с края своей постели.

Она где-то бросила тот пистолет. Наверное, положила в стол прикроватного столика со стоящим на нем с водой графином.

— «Моя красавица Джейн!» — я смотрел на нее, и душа моя болела. Все горело от боли внутри. Билось в этой страшной боли мое сердце.

— «Я безумно тебя люблю. И не оставлю тебя никогда. Я верну тебя себе!» — твердил себе я.

И, повернувшись, пошел, снова наверх на палубу Арабеллы.

Я знал, что надо делать. Я знал, что только так, можно все исправить.

Я в полной темноте, не включая на палубе света, вслепую буквально, убрал наш резиновый скутер назад в носовой с оборудованием трюм. И начал закачку баллонов для акваланга.

У меня вся еще ночь была впереди. На часах было два часа ночи. И, я должен был дотащить, эти чертовы аварийные бортовые самописцы на нашу яхту.

Я знал, это было сложным делом. Очень сложным. Потому, как дело было ночью. И еще под водой. И на приличной глубине. Но, надо было его сделать. И пока, моя милая красавица Джейн спала. И никто еще не напал на нас. Надо было уносить отсюда ноги. Это то, что хотел как раз Дэниел.

Я сейчас думал о том, чтобы те, люди Джексона не напали на нас.

Надо было быстро все сделать.

Я, вообще не понимаю, почему они с этим тянули. Что-то, там решали или получали от самого Джексона, какие-то инструкции по телефону или рации. Не знаю. Но, они не нападали.

Я закачала, по новой, компрессором несколько баллонов, и спустил их с кормы Арабеллы в черноту ночной воды до дна второго плато. Благо наша яхта, стояла недвижимой на двух якорях, плотно вонзившихся в донный вязкий коралловый белый песок.

Я проверил еще раз ту сеть на нейлоновой веревке с левого борта нашей яхты. И малую лебедку, на предмет работы, погудев ей немного вверх и вниз.

— Работает — произнес я сам себе — Годиться.

И стал надевать гидрокостюм. Новый черный его гидрокостюм акваланга. Костюм Дэниела, который он не одел в свое последнее погружение.

Я, тогда еще подумал — «Пусть умру, но в его костюме. В знак прощения моего друга Дэни. Пусть моя любимая Джейн знает, что потеря Дэниела для меня была не меньшей утратой, чем для нее. Если погибну, и она меня таким найдет. Если, вообще найдет».

Конец третьей серии