Проснулся я вскоре после рассвета, и все сразу пошло не так, вопреки всем наполеоновским планам, обдуманным накануне.

Лилы в палатке не оказалось. И снаружи не оказалось. Равно как и остальной группы Лорда. Отец, несший последнюю ночную вахту, рассказал: собрались и ушли, едва забрезжило. Ну и черт с ними, все равно мародеры народ ненадежный, только о своем кармане и думают. Сами справимся.

Подъем, завтрак, выдвижение на маршрут – все прошло по стандартной процедуре. Туман за ночь стал гуще, видимость упала вдвое, и поневоле пришлось применить более компактный порядок движения группы. Теперь тет-а-тетные разговоры исключены, слышать их будут все.

Интересно, высланная вчера погоня вернулась в Виварий? Или до сих пор рыщет где-то здесь в расчете случайно на нас напороться?

Ответ поджидал нас в сотне метров от бывшего германского посольства. Не совсем однозначный ответ, выглядевший как распластанное тело в знакомой униформе охраны Вивария.

Что человек мертв, было видно с первого взгляда – у живых шея не изгибается под таким углом. Ни штурмовой винтовки, ни защитного комплекта, ни прочего снаряжения, необходимого в Зоне, – кто-то успел обобрать мертвеца. Надо полагать, не свои, те забрали бы тело на базу. Лорд поживился? Но отец отверг такую версию: дескать, двинулась их группа совсем в другом направлении. Пусть так, и без Лорда мародеров в Зоне хватает…

Но все не так просто. Выяснилось это, когда мы перевернули тело, пытаясь понять причину смерти. Мертвым взглядом одного уцелевшего глаза на нас уставился лейтенант Вострецов – начальник охраны Вивария, якобы канувший в «колодце» еще до нашего визита. Лицо опознанию не подлежало, но на клапане нагрудного кармана красовалась нашивка с фамилией. Чтобы исключить любую возможность ошибки (мало ли кто может напялить чужой комбез?), я завернул мертвому обшлаг рукава – характерная татуировка на месте. Запястье Вострецова от этого движения изогнулось в неположенном месте.

Любопытное кино…

Причина смерти оказалась не менее любопытной. Множественные переломы… нет, эта казенная формулировка плохо отражает суть дела. У жмурика оказались переломаны практически все кости, спереди – огромная, во все тело, гематома. Можно предположить, что и внутри произошло сильнейшее кровоизлияние, но возиться со вскрытием желающих не нашлось.

– Эта т-т-та самая «костоломка»? – спросил Андрей дрожащим голоском.

– Не она, – сказал я веско и значительно. – Здесь другое…

Уверенный мой тон должен был подтвердить, что командир – то есть я – прекрасно понимает здесь произошедшее и никогда не допустит, чтобы с подчиненными случилось нечто подобное.

Но Леденец все испоганил, брякнув не подумавши:

– Никогда не видел ничего похожего…

Отец разогнулся и произнес задумчиво:

– А я, представьте, видел.

И замолчал. Надо сказать, что мы с ним – хоть никогда не проговаривали этого вслух – диаметрально расходимся в вопросе, кто из нас круче в сталкерском ремесле. (Хотя для любого здравомыслящего человека ответ очевиден.) Отец очень гордится своим сталкерским прошлым и настоящим – как-никак три Зоны вдоль и поперек исхожены! – и не хочет понять и принять, что наступают новые времена… Времена сталкеров-аномалов.

Он гордо молчал. Я гордо не спрашивал. Ситуация становилась глуповатой. Разрядила ее Лена (держалась она, кстати, на порядок лучше супруга и нравилась мне все больше… Как потенциальный боец в грядущей схватке с Плащом нравилась, разумеется. Хотя… ладно, замнем, не до того).

– Ну скажите же, Максим Кириллович, где вы такое видели?

– В Оттаве видел, в Парламент-Хилл, двадцать лет назад.

– В Оттаве же нет Зоны! – изумился Андрей, даже перестав заикаться.

– А кто говорит о Зоне? – невозмутимо парировал отец. – Я всего лишь сказал, что видел одного типа, находившегося в похожем агрегатном состоянии. Какой-то прогоревший горе-бизнесмен купил билет на экскурсию, поднялся на Башню Мира… Ну и сиганул через оградку, никто не успел остановить. Я видел его падение и был среди первых подбежавших. Был он жив еще минуты две… но «Скорой» не дождался. Да и не помогла бы «Скорая».

– Какая высота у той башни? – поинтересовался я.

– Точную цифру не помню… Навскидку – сотня метров.

Я демонстративно повел взглядом окрест, хоть и не мог из-за тумана разглядеть крыши ближайших домов. Но все мы и без того знали – никаких высоток поблизости не имеется.

– Не настаиваю, что этот откуда-то свалился, – стал оправдываться отец. – Просто вспомнил, где видел похожее тело.

А меня тем временем осенила идея… Восстановил в памяти план Новой Голландии, прикинул расстояние и пеленг… Скомандовал:

– Пошли во-он туда… Да отстаньте вы от мертвеца, все равно не оживет. Жужа, выключи своих стрекоз и не отставай.

Виртуальные стрекозы Жужи, если честно, больше напоминали отрастивших крылья скорпионов, но не суть…

– Куда идти? Зачем? – не понял Леденец. – Знаешь, негоже бросать его так. Не самый лучший был человек, но все же…

Отец ничего не сказал, однако тоже смотрел на меня недоуменно: у него несколько устаревшие понятия о том, что достойно сталкера, а что нет.

Мне же терять время на похороны вертухая решительно не хотелось. Здесь могилу не выкопать, даже неглубокую, – надо нести тело вдаль, на какой-нибудь газон, где мягкий грунт, потом заниматься земляными работами без нормального шанцевого инструмента – проще говоря, копать ножами и ладошками…

Сошлись на компромиссном варианте: быстренько оттащили мертвеца к ближним руинам, прикрыли листом жести, сверху несколькими обломками – какая ни есть, но гробница.

Двинулись… Никто не понимал, куда я веду группу: ни одна из стартовых точек прохождения Исайки не находилась в указанном мной направлении. А я всего лишь хотел проверить свою догадку.

На вид между двумя «колодцами» в Новой Голландии – в которых канули Вострецов и инженер-электрик – метров двести или чуть больше. Мы отшагали двести… двести двадцать… двести пятьдесят. Никого и ничего. Блестящая идея Питера Пэна оказалась пустышкой. Я замедлил шаг и приготовился дать команду на возвращение: дескать, незапланированный крюк сделали из неких высших начальственных соображений, о которых простым смертным знать незачем.

Но тут Леденец, рыскавший широким поиском на пределе видимости, призывно свистнул.

– Что там? – откликнулся я недовольно.

– Давайте сюда! Второй такой же! И снова знакомый!

Подошли. Ну да, предчувствия не обманули: еще один «мертвый труп разбившегося человека» – Пряхин, и вновь все признаки падения с большой высоты. Точка приземления несколько дальше от расчетной, но спишем на погрешности и девиации…

– Вот, значит, как эта штука работает… в смысле, «колодец»… – подытожил Леденец блиц-исследование нового мертвеца. – Одного не понять: эта ловушка не местная, никогда у нас таких не было… И не хармонтская… Откуда взялась на наши головы?

Отец настроился было порассуждать, что интерференция двух Зон может породить ловушки и феномены новые, гибридные, но я пресек рассуждение на корню. Не время и не место.

От превращения в профессиональную похоронную команду жертв «колодца» нас спас другой колодец, без кавычек, – колодец ливневой канализации: злосчастный муж Авдотьи свалился почти на него, совсем чуть-чуть промахнулся. Отвалили люк, спровадили вниз мертвеца, вернули крышку на место. Место я запомнил, случится оказия – сообщу вдове на предмет перезахоронения…

– А вот интересно, они там, на воздусях, еще живыми появляются? – спросил Леденец. – Или уже дохлыми?

– Живыми, живыми, – порадовал я. – У мертвецов гематомы не проступают. Так что если вдруг угодишь в «колодец», напоследок насладишься свободным падением и невесомостью.

– Знаешь что… Наслаждайся сам, если так свербит насладиться. – Леденец произнес последние слова с особым выражением и со значением взглянул на меня, заставив несколько усомниться в звукоизолирующих свойствах «Таймыра-2». – А я уж как-нибудь «колодец» стороной обойду.

– Обходи, не вопрос. Ну, что приуныли, старые клячи? Впереди Исайка – будет весело, гарантирую!

* * *

От точки входа на Исайку до точки выхода по прямой меньше километра, но в реальности многократно изгибающаяся тропа значительно длиннее. Все ее повороты и изгибы запомнить нереально, равно как и все ловушки, поэтому в свой первый проход я оставил знаки, неприметные для чужого глаза, и надеялся, что они значительно облегчат и ускорят прохождение.

Однако в первый раз было нелегко… Даже мне – большинство ловушек хоть немного, да изменяет напряженность электромагнитного поля Зоны. И я вижу ловушки заранее. Но как здесь умудрился просочиться в первый раз Леденец – загадка природы. Не обошлось без огромного сталкерского фарта.

– Почва тут мягкая и своеобразная, – инструктирую я своих. – Отпечаток ноги затягивается не менее получаса. Поэтому каждый – каждый, папа, без исключений! – ступает след в след за идущим впереди. Дистанция – один шаг, растягиваться нельзя, некоторые ловушки дрейфуют. Ты поняла, Жужа? – обращаюсь уже персонально к девочке. – Шагаешь точно по следам дяди Андрея и ни полшага в сторону.

Жужа к дисциплине не приучена от слова «совсем». Не такой уж долгий путь прошли, но она умудрялась несколько раз отбиться от группы. То замечала что-то любопытное в развалинах, то медитативно застывала на месте, любуясь порхающей стайкой сотворенных ею же насекомых. Ладно хоть отец исправно выполнял роль замыкающего, не позволял девчонке отойти далеко и скрыться в тумане.

– Приглядывай за ней, Лена.

Молча кивает, и надежды на нее больше, чем на муженька, расклеивающегося чем дальше, тем сильнее. Переоценил, переоценил я Андрея… Даже не представить, как этот хлюпик сумел своими трясущимися от страха ручонками застрелить охранника… Разве что стреляла жена и заставила его взять вину на себя? Поди знай, но одно несомненно: не придется Андрею ходить по Зоне, этот раз – первый и последний.

– Тронулись! – командую я, и мы трогаемся.

Первый зигзаг – легкая разминка в сравнении с дальнейшим, до ловушек далеко, и случайный шаг в сторону никого не погубит. Тем не менее я часто оборачиваюсь, ору на сбивающихся с ноги и нарушающих дистанцию. Замечаю, что Жуже трудно шагать так же широко, как взрослым, и немедленно вношу коррективу в собственную поступь.

Постепенно мои оглядывания и окрики приносят результат: цепочка людей двигается синхронно, как единый организм. Словно по Исайке шагает сороконожка, которую кто-то и зачем-то научил маршировать.

Вот и замечательно… Потому что мы делаем крутой, на сто двадцать градусов, поворот и входим во второй зигзаг. И здесь уже все по-взрослому.

Для начала – «мозгожорки», много, разбросаны хаотично, и кое-где разрывы между ловушками совсем невелики. Проходим…

А теперь нечто новенькое – «колодец», в прошлый раз его не было, но обогнуть можно, не влетев в прежние ловушки, – и я огибаю, добавив к трассе новый завиток.

Потом нечто, названия не имеющее – ни я, ни Леденец придумать не удосужились, а больше никто и нигде такую штуку не встречал. Электростатическое поле безымянная пакость создает сильнейшее. Волосы встают дыбом даже под шлемом, потрескивают, а по всей коже словно бы прогуливается веник, как в русской бане – однако не березовый, а связанный из сосновых или еловых веток, – сначала легонько, играючи, потом невидимые иголки начинают раздражать, колют все сильнее, сильнее, сильнее… Поневоле хочется отпрянуть от источника раздражения, забрать левее – но нельзя, там гостеприимно раскинулась «сучья прядь». Обе ловушки связаны между собой, не то подпитывают друг друга, не то еще как-то взаимодействуют…

Здесь мои шаги становятся совсем коротенькими, вмятины следов сливаются в сплошную, без разрывов, цепочку. И я очень надеюсь, что никому из идущих сзади не придет дурная идея перешагнуть разом два моих крохотных шажка. Очень хочется оглянуться, проверить, все ли и у всех ли в порядке, но замедляться, тем более останавливаться здесь нельзя.

Уф… прошли… Очередная моя метка, очередной крутой поворот, очередная «мозгожорка» – маленькая, не раскинувшаяся пока во всю ширь. Здесь уже можно идти нормальными шагами… ну, не совсем нормальными, а приноравливаясь к коротеньким кривым ножкам Жужи.

Остро пахнет озоном – прямо-таки послегрозовая свежесть, однако вдыхать ее полной грудью не хочется, примешивается вонь от «клоаки», изрядного болота, кипящего и побулькивающего, как кастрюля с мерзким супом, приготовляемым из давно и основательно протухших ингредиентов… Но «клоака» относительно далеко, она образовалась на месте канувшего в никуда Исаакия, и можно обойтись без респираторов.

Еще метка, она обозначает даже не совсем поворот – легкое, градусов на тридцать, изменение курса. Сейчас будет «чертова рампа» – редкая ловушка, ночью выглядит красиво, но сейчас никто, кроме меня, ее не увидит…

Миновав «рампу», ищу взглядом следующую метку – и отчего-то не нахожу, неужели запамятовал, где оставил… Старею.

Крик. Сзади. Истошный, женский. Недолгий, быстро смолкший.

Оборачиваюсь, стараясь обойтись без резких движений. Что бы там ни стряслось, пороть горячку нельзя.

Вижу бледное и искаженное лицо Лены. Вижу Андрея с выпученными глазами. В цепочке между ними – разрыв, Жужи нет. Она стоит в стороне, метрах в двух от траектории движения. Она, мать твою, стоит ровнехонько на «чертовой рампе»!

Лена первой сбрасывает оцепенение. Ласковым и на удивление спокойным тоном зовет Жужу:

– Возвращайся, осторожно, аккуратненько, по своим следам…

Лена молодец, она нравится мне все больше, но ей не увидеть того, что вижу я: вокруг ног девочки кружатся синие искры, их хоровод все гуще и поднимается выше и выше – до колен, до бедер, до пояса…

Жужа не двигается с места, и Лена говорит ей что-то еще мягким успокаивающим тоном, но я перебиваю, перекрикиваю:

– Жужа, стой где стоишь! Ни шагу! Ни движения!

Эта директива спасти ее не может. Может сделать смерть чуть менее мучительной. Прощай, Жужа, нам будет тебя не хватать…

Мой приказ она исполняет… Или не исполняет, а просто стоит неподвижно с отрешенным лицом, не слыша ни меня, ни Лены. Очки с лица куда-то исчезли.

Чтобы увидеть дальнейшее, аномальные способности не нужны, и происходящее с Жужей видят все.

Столб синего света – яркого, хорошо различимого даже днем, – подсвечивает фигуру девочки снизу, словно луч театрального прожектора. Ее лицо в этаком освещении кажется лицом давно гниющего трупа. А глаза… черт, уникальные гляделки Жужи даже сравнить не с чем, однако кажутся они сейчас куда более жуткими, чем обычно.

Синий свет набирает силу, становится почти непереносимым для зрения. Сейчас ей станет больно, она начнет корчиться, агония затянется на минуту-другую, но покажется нам бесконечной.

А дальше происходит небывалое.

Жужа не начинает корчиться в агонии. Она широко-широко раскидывает руки, пародируя известную статую, высящуюся над Рио-де-Жанейро, – так, будто желает обнять весь мир разом.

Синий свет меняет свою природу: свивается в жгуты, в спирали, они изгибаются, нарушая все законы оптики, – и тянутся к глазам Жужи, к ее раскинутым ладошкам… Но не сжигают, а как бы втягиваются внутрь.

Все действительно заканчивается за пару минут и совсем не так, как должно было закончиться.

Свет меркнет и исчезает. Жужа опускает руки и возвращается на тропу. «Рампы» нет. Просто нет, была – и не стало. Жужа ее выпила, осушила до донышка.

– Двигаемся дальше! – командую я, и собственный голос кажется чужим и незнакомым.

Оставшийся путь через Исайку прохожу на автомате, на рефлексах. Ошибок, впрочем, не совершаю, рефлексы у меня что надо…

Мысли заняты исключительно Жужей. От ужина она вчера отказалась, от завтрака тоже. А когда гостила в Виварии, то питалась символически, воробей больше склюет… Вот, значит, как она подкрепляет силы… Без капельниц, без «энерджайзеров», без тяжкого отходняка – смотри и завидуй, Питер Пэн. И я завидую.

Теперь понятно, отчего вивисекторы из клиники Менгеле готовы заплатить бешеные деньги, лишь бы взглянуть, что у Жужи внутри. Жаль, что моя способность «видеть» электронику и электротехнику на живые организмы не распространяется. Мне тоже любопытственно заглянуть в ее «схему».

Но как бы то ни было, сейчас «батарейки» девчонки заряжены до упора… Лучше даже не гадать, что она способна теперь сотворить. Ментальный контроль над Леденцом может показаться невинной детской шалостью, не говоря уж о стрекозках-бабочках.

И надо с этим что-то делать.

* * *

Привал я объявил, когда свернули с Малой Морской на Гороховую. Здесь находился угловой книжный магазинчик – место проверенное, чистое, подходящее и для привала, и для ночевки. Широкие окна-витрины выходили на обе улицы, и все подходы отлично просматривались и простреливались. Не то чтобы стоило опасаться погони, на Исайке любая погоня потеряла бы наш след, но привычка – вторая натура.

Пока остальные располагались на отдых в торговом зале, я поманил отца: дескать, надо поговорить наедине. Леденца же решил оставить наблюдать за подходами к магазинчику, исключив из состава намечавшегося военного совета. Подозревал, что его мнение по обсуждаемому вопросу окажется не совсем объективным.

Но все повернулось иначе.

– Да, – сказал отец, – мы с Мишей посоветовались и решили, что надо серьезно потолковать втроем.

Я сначала не понял: что за Миша? – лишь пару мгновений спустя сообразил, что отец назвал так Леденца. Мне-то привычнее всюду и везде пользоваться прозвищем. По-моему, вполне подходящее, хотя сталкер давным-давно вылечил бронхит и не кидает постоянно в рот ментоловые леденцы от кашля.

Хотел возразить, но отец уже подозвал Леденца. Пришлось назначить дозорной Лену (Горгону я продолжал демонстративно игнорировать). Надеюсь, справится, на Исайке проявила себя очень хорошо.

Мы прошли узким коридорчиком в служебные помещения магазина. На двери, криво повисшей на одной петле, имелась табличка «Директор». Зашли. Так себе хоромы, сразу видно, что накануне Прорыва здешние книготорговцы не шиковали – у настоящего директора настоящего крупного магазина такой собачьей конурой побрезговал бы даже последний из заместителей.

Сейф в углу уже давненько кто-то вскрыл взрывчаткой, причем неумело, по-дилетантски, – шансы содержимого уцелеть были невелики. На стене висела карта города, снизу на ней болтались разноцветные бумажки, вернее, странички из блокнотика на липучке: телефоны людей, которым непременно надо позвонить, и напоминания о других срочных делах. Воздух здесь был сухой, бумажки выглядели новенькими, хотя стали неактуальными годы назад. Я скользнул по этой макулатуре равнодушным взглядом и…

И замер, увидев собственную фамилию, написанную крупными буквами, да еще дважды подчеркнутую и снабженную тремя восклицательными знаками.

Послание мне? От Плаща? В принципе отчего бы и нет, многие знают, что бываю я здесь нередко, а вычислить варианты маршрута от Вивария к Апрашке не сложно, не так уж их много, вариантов. Даже целый блокнот не придется извести, чтобы оставить копии послания в приметных местах.

Подходить поближе и узнавать содержимое записки не хотелось. Небось какое-нибудь новое условие, затрудняющее обмен, или невыполнимое требование, или… Ладно, что гадать.

Подошел, прочитал. И с трудом удержал смех. Записка гласила:

«ПАНОВ!!! Срочно забрать с Крупы его новый роман о ТГ!»

– Что ты там разглядываешь? – окликнул меня отец. – Эта карта давно устарела. Присаживайся, поговорим.

Стол для совещаний здесь отсутствовал как класс, в клетушку едва втиснулся обычный конторский. На него я и уселся, смахнув слой пыли. Отец занял вращающееся директорское кресло – оно, похоже, уже отчаялось дождаться в этой жизни контакта с чьим-либо задом и отреагировало радостным протяжным скрипом. Леденец, как и положено младшему по должности, примостился на стульчике для посетителей.

– Сначала покончим с текучкой, – огласил я повестку дня. – А потом перейдем к главному. Выкладывайте, что у вас за проблема.

Леденец посмотрел на отца, тот – на Леденца. Мне их переглядывания не понравились.

– Давай уж ты начинай, и с главного, – предложил сталкер. – Может, наши мелкие проблемки сами отпадут, пока будем разбираться с твоей, глобальной.

Лады, будь по-твоему.

– У меня есть подозрение, – произнес я медленно и значительно. – Очень серьезное подозрение: с нами идет враг. Даже не предатель, о предательстве тут речи нет. Именно враг.

Я выдержал драматическую паузу: пусть погадают, а потом я эффектно назову имя.

– Жужа? – тут же спросил отец (тьфу, все испортил…). – О ней мы и хотели с тобой поговорить. Еще вчера вечером.

– Хотели, хотели, – подтвердил Леденец. – Ну, ты как-то очень быстро удалился в палатку… Отдыхать…

Что-то мне наш сталкер нравится все меньше и меньше…

– Тогда сверим часы, – предложил я. – В смысле, наши мысли касательно Жужи… Что у вас против нее?

Они вновь переглянулись, отец кивнул, и подозрения начал излагать Леденец:

– Она сама вышла на нас. Сама подошла ко мне в месте, где я бывал не раз и никогда никого похожего не видел. Ну не бывают там «дикие», вообще, зато я бываю часто. Это раз. – Леденец загнул большой палец на правой руке. – Она взяла меня под ментальный контроль – недоглядел, расслабился, стянул шлем… Вы же сами видели – когда надо, она девочка-цветочек, бабочек красивых показывает, ну и… Что я ей рассказал, не знаю. Но теоретически мог рассказать о Виварии все, что знал. Это два (указательный палец Леденца тоже прижался к ладони). Дальше… Как только Жужа очутилась на нашей базе и более-менее осмотрелась – тут же последовала атака. И атаковали не вслепую, хорошо представляли, что у нас и где. Со Светлячком и твоим домом, между прочим, произошла ровно такая же история… Один к одному сработано. По шаблону. Это три.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями. В паузу тут же вклинился отец:

– Не сказал бы, Миша, что шаблон так уж стопроцентно совпадает. Девочек пришли брать всерьез – если бы так же всерьез атаковали Новую Голландию, она бы не устояла. Но на штурм послали «мясо», загодя списав его в расход… Зато Жужа полностью сняла с себя все вероятные подозрения, обнаружив боевых пловцов. Которых, очень похоже, именно для того и послали – чтобы она, именно она, их заметила… Такая вот поправка, а к остальному я полностью присоединяюсь.

– Поправка принимается, – согласился Леденец.

А я не согласился. Потому что всю атаку провел в глубоком тылу, у Ковша, и видел попытку проникновения водоплавающих своими глазами. Вернее, завершение попытки.

– Их, папа, конечно, было всего семеро… Но неожиданно объявились в самом сердце базы, когда охрана плотно занималась периметром… В общем, могли натворить дел.

– Чем натворить? – встрял Леденец. – Семью дайверскими ножами? Да я бы в одиночку половину из них уложил, пока на берег бы выбирались.

– Было у них и что-то посерьезнее ножей, полагаю… Выпустили оружие из рук, когда их током шандарахнуло. Так до сих пор на дне и лежит.

– Ты полагаешь, а нас Эйнштейн под воду гонял после побега Дракулы решетку заделывать… Ничего там не лежит, проверили. И искали всерьез, не просто чтоб отвязался, чуть в «стакан» не влетели.

– К тому же подводные пловцы все важные элементы снаряжения крепят на леера, – подхватил отец, эк они с Леденцом спелись. – Иначе уронишь над илистым дном и не отыщешь.

– Убедили, – сдался я.

Сталкер продолжил, не забывая по ходу речи загибать пальцы:

– Эйнштейн и Авдотья вцепились в Жужу, как клещами. Так?

Я кивнул. Еще бы не так, в кои-то веки в Виварий угодила «дикая» подопытная с такими выдающимися кондициями.

– Вцепились… И вдруг Эйнштейн принимает решение отпустить ее в Зону. Дико скандалит с Авдотьей, но отпускает. Его ли это решение? Не покопалась ли ему в мозгах одна маленькая девочка с косичками? Улучила момент, когда снял шлем, – и покопалась. Это четыре.

Я подумал, что бесспорно в этом построении лишь одно – свою железяку Эйнштейн действительно иногда снимает. Например, остатки волос с облысевшего черепа он сбривает, а в шлеме это делать затруднительно.

– И последнее, – начал закруглять свою прокурорскую речь Леденец. – Жужа, согласно нашей разработке, относится к банде диких аномалов, которой руководит субъект, известный нам под оперативным псевдонимом Вожак. Светлячок, как выяснилось, относится к банде аномалов под руководством некоего Плаща. Об идентичном образе действий двух детей-аномалов я уже говорил, но есть еще один любопытный моментик… Плащ назначил точку рандеву в месте, о котором мы знаем лишь одно: оно в получасе пути от Апрашки. Банда Вожака базируется, по некоторым данным, в районе Сенной. Как раз в получасе ходьбы от Апрашки, учитывая, какие там дороги… Так кому ты должен доставить «попрыгунчики»? Нам с Максимом Кирилловичем представляется так: либо Плащ и Вожак – одно лицо, либо один из них подручный другого. И Жужа сейчас рядом с нами по его или их приказу – присматривает, чтоб не выкинули какой фортель. А может, не просто и не только присматривает… Это пять.

Он загнул последний палец и спросил, продемонстрировав мне получившийся кулак:

– Ну как, убеждает?

– Синхронно мыслим, – уверенным тоном соврал я. – Снял у меня с языка все пять пунктов. Ты сам до всего дотумкал?

На самом-то деле далеко не все из изложенного приходило мне в голову… Например, о неслучайном сходстве действий двух недавних найденышей – Жужи и Светлячка – я не задумался. Впрочем, извинительно на фоне моих семейных пертурбаций. Рога, внезапно выросшие на черепе, мало способствуют наблюдательности и дедуктивному мышлению.

– До чего-то сам дошел, и уже давно, сразу после атаки на Новую Голландию… А кое-что Максим Кириллович недавно помог понять, я ведь не знал про роль Светлячка в похищении.

– Мог бы и сразу подойти, потолковать – тогда, после атаки, – попрекнул я. – В две головы уж додумались бы, что глупо и опасно приглашать в дом этого мерцающего поганца.

– Стал бы ты меня слушать, как же… – с кривой усмешкой ответил Леденец. – После первых же слов заткнул бы.

– С чего это?

– Да все с того же…

– Не понимаю тебя. Не мог бы ты конкретнее выразить свою мысль?

Он помолчал. Видимо, размышлял, стоит сейчас затевать неприятный разговор или нет. И все-таки затеял… Начал Леденец издалека:

– Знаешь, есть такая штука за океаном: положительная дискриминация негров… Ну, типа, боролись с расизмом, боролись, да и перегнули палку так, что та чуть не сломалась.

Про положительную дискриминацию я, разумеется, знал, хоть и рос в районе, где прозвище «Гуталин» считалось вовсе не оскорбительным, а доля чернокожих среди жителей составляла не то чуть больше одного процента, не то чуть меньше, не помню точно… Когда из двух соискателей вакансии с разным цветом кожи на работу принимают черного лишь за то, что он черный, когда белые абитуриенты колледжей должны набирать больший балл для поступления, чем цветные, когда любой конфликт с потомком африканцев – вообще любой, хоть из-за неправильно припаркованной машины, – может закончиться для белого обвинением в расизме… Это все она и есть, положительная дискриминация. Неприятно, но… потомки рабовладельцев отдают должок предков, только и всего. Так по крайней мере утверждают сторонники данной практики. Однако какое отношение это имеет к нам с Леденцом? Мы вроде оба принадлежим к европеоидной расе… В таком духе я ему и ответил.

– Да у тебя вот здесь, Пэн, в подкорке, – Леденец постучал себя по голове согнутым пальцем, – положительная дискриминация прошита. Только не африканцев, а аномалов. Я все понимаю: трудное детство, издевательства, ярлык мутанта и чудовища, потом погромы… Но факт есть факт. Не только ты… и Эйнштейн, и Натали… да вы все прямо тащитесь от своих способностей, от своей исключительности и незаменимости. И если у нормального человека, воду взглядом кипятить не умеющего, конфликт с аномалом, вы загодя и подсознательно на стороне аномала. Ты и сейчас-то стал способен к разговору по единственной причине: сообразил наконец, насколько Жужа тебя сильнее! В разы, на порядки! Ты ловушки просто видишь, а она их осушает до дна! Ты и жив-то рядом с ней – и я, и остальные – лишь потому, что у нее пока нет желания нас прихлопнуть!

Последние слова он почти выкрикивал.

Ну вот, пригрел на груди гадюку… В смысле, ксенофоба. Ишь как запел, едва на горизонте замаячил тропический остров. А то все: «Да, Пэн… Слушаюсь, Пэн… Будет сделано, Пэн…»

Не хотелось доказывать упертому придурку, что я не верблюд и ко всем отношусь одинаково, есть у них сверхспособности или нет… Питер Пэн унижаться и оправдываться не привык. В поисках поддержки я посмотрел на отца: дескать, скажи хоть ты, что я совсем другой…

Видно было, что отцу этот разговор неприятен. Но он молчал.

– Я ведь подходил к тебе насчет Светлячка, – продолжал Леденец уже спокойнее. – Пытался достучаться, втолковать, что не стоит домой тащить паренька, невесть где десять лет шлявшегося, невесть чем занимавшегося да еще что-то мутное со своим возрастом сотворившего…

Не помню такого. Может, и подходил… Но Леденец, хоть и был какое-то время вольным сталкером, изначально военная косточка, раб уставов и инструкций. И вечно перестраховывается. К его раздражающему нытью на эту тему я отношусь как к жужжанию надоедливой мухи. Пропускаю мимо ушей. Отсекаю от сознания.

Тот факт, что на сей раз Леденец оказался абсолютно прав, отчего-то заставлял злиться на сталкера еще сильнее.

– Закрыли тему, – резко оборвал я дискуссию. – Потом договорим, если захочешь. Привал заканчивается, а мы не решили, что делать с Жужей. Предлагаю вот что…

Я объяснил свою задумку: отец поговорит с Горгоной, попросит сосредоточить все внимание на Жуже. Если бывшая почувствует с ее стороны попытку ментального воздействия на членов группы, пусть бьет со всей силы, не миндальничая и не опасаясь переборщить.

– Наша жукоглазая сейчас насосалась энергией, как клоп кровью. Натали может не справиться… – засомневался Леденец.

– На этот случай – ты на подстраховке. Глаз с нее не спускай, чуть что – стреляй сразу наповал, в голову. Шлем не снимай.

– В шею…

– Не понял.

– В шею буду стрелять, в позвонки.

– Почему?

– А вот поэтому…

Он достал из кармана снимок, махнул у меня перед носом, убрал обратно. Я успел разглядеть: Жужа… Копия фотографии, показанной Лордом. Или даже та самая. Вот ведь жадный ублюдок…

– Папа, ты понял свою часть задачи?

Отец тяжело вздохнул, глядя мне прямо в глаза. Взгляд его был знакомым, но уже изрядно подзабытым. Так он смотрел на меня годы назад, когда я, весьма отмороженный юнец, допускал какой-нибудь особо выдающийся косяк…

– Поговоришь с Горгоной?

– Я уже поговорил с Наташей, – печально ответил отец, выделив имя голосом. – И она уже присматривает за девочкой.

Вот даже как… Непонятные какие-то тенденции вызревают за спиной командира группы.

– Тогда пошли. – Я поднялся со стола.

Для себя, естественно, я припас самое трудное и ответственное задание, но озвучивать его не стал… Потому что мало застраховаться от возможных сюрпризов со стороны Жужи. Мало. Необходимо сделать из нее активную союзницу в схватке с Плащом – после сегодняшней демонстрации возможностей, состоявшейся на Исайке, я желал этого как никогда. Сыграю в старую игру «добрый и злой следователи». Старая-то она старая, но Жуже наверняка не известна.

Когда она почувствует ментальный контроль Горгоны, когда увидит своими смотрящими разом во все стороны глазенапами, что Леденец держит ее под прицелом – а она почувствует и увидит, будьте спокойны, – у малышки случится некий момент шока… Непременно случится, она идеально приспособлена выживать среди превратностей Зоны, но к тому, что во врага превращается тот, кого считаешь другом… или любимой… нет, к такому Жужа привыкнуть не могла.

И вот тогда на сцене появится добрый дядюшка Питер Пэн. Утешит, поддержит, посочувствует… Заодно поделится своими бедами и укажет общих врагов… Не завидую Плащу, лучшее, что он сможет сделать, когда я поверну против него живое оружие такой мощи, – это покончить жизнь самоубийством наименее болезненным способом.

И любящие дочери вернутся к отцу. Это главное, все остальное вторично, в том числе последующая судьба «злых следователей», Леденца и Горгоны.

Расписав все ходы в предстоящей партии, я не учел одного: что первый свой ход Жужа сделает уже сейчас, немедленно, и окажется он совершенно неожиданным…

А она его сделала. Сразу, едва наша троица вернулась в торговый зал.

* * *

Куда именно смотрят глаза Жужи, нормальному человеку не определить. Аномальному тоже. Но мне отчего-то казалось, что она уставилась сквозь меня в неведомые дали, когда произнесла:

– Он меня зовет…

Нет, пожалуй, даже так:

– ОН меня зовет…

Личность, именуемую нами Вожаком, Жужа называла только местоимением, но произносила его с особенным выражением, не позволявшим усомниться, о ком она говорит. Лишь однажды – явно забывшись, случайно, – назвала его папой. Шла речь о биологическом отце или же о приемном, выяснить не удалось. При любых попытках разговора на эту тему Жужа замолкала и замыкалась в себе. Кое-как удалось вытянуть из нее, что в районе Сенной обитает (или же бывает наездами) небольшая колония детей, ее «братьев и сестер», – сколько их, за счет чего живут и чем питаются, осталось неизвестным.

Все прочие данные о Вожаке и его банде были косвенными…

В том районе периодически пропадали люди. Самые разные. Молодняк, впервые сунувшийся в Зону, – и опытные сталкеры. Разведчики от самых разных ведомств – и вольные старатели, работавшие лишь на свой карман.

Часто пропадали, гораздо чаще, чем в среднем по Зоне. На первый взгляд, ничего удивительного: здешние места и сами по себе не курорт, но и среди них имеются особо гиблые, пользующиеся самой зловещей репутацией… Однако в том-то и дело, что повышенной концентрации ловушек и опасных феноменов вокруг Сенной площади нет и в помине. Многие (тот же Леденец, например) ходили через те места, ничего и никого необычного не обнаруживали… А другие шли по их следам – и исчезали.

Была и третья, самая малочисленная категория побывавших у Сенной – подвергавшиеся ментальным атакам и все-таки по счастливой случайности сумевшие уйти. Из их рассказов, сведенных воедино, стало ясно: атаковал аномал высокого класса, владеющий несколькими разными техниками суггестии. Либо несколько суггесторов… Но атаковали издалека, на глаза не показывались.

Как свидетельствовали приборы, имелись в банде и технокинетики, один по меньшей мере. Точнее, свидетельствовали о том поломки приборов, проносимых через Сенную или оставляемых там, – кто-то сжигал их регулярно и целенаправленно.

Вот и вся скудная информация… Она промелькнула у меня в голове, а Жужа помолчала, глядя в никуда, повторила так же отрешенно и меланхолично:

– ОН зовет…

Помолчала немного, добавила:

– Я не могу не идти…

А потом вдруг отчаянно взвизгнула:

– Я не хочу идти!!!

Подскочила ко мне (я с трудом удержал руку, метнувшуюся к кобуре), раскинула руки, обняла, прижалась… И внезапно превратилась из смертельно опасного чудовища в маленькую рыдающую девочку.

Если бы ее слезные железы соответствовали глазам и другим своеобразным особенностям организма, слезы бы сейчас растворяли кевлар, обнажая титановые вставки бронежилета… А может, и титан бы заодно прожигали, не знаю.

Но слезы были обычными детскими слезами…

Неловко стянув тактическую перчатку, я гладил ее по соломенным волосам, заплетенным в нелепые косички, говорил что-то успокаивающее, совершенно не задумываясь над словами, главный посыл сейчас в интонации: все будет хорошо, ты рядом с другом, который не обманет, не подведет, не подставит…

…На маршрут из книжного магазинчика вышли на час позже запланированного.