Речей Дудинцева, рассказывавшего что-то о своем романе «Не хлебом,еди­ным»,— обычно такое печатается под рубрикой «В творческой мастерской»,— и Каверина, прочитавшего очень хвалебные заметки о Зощенко, я в подробностях не запомнил. Хотя оба они выступали хорошо, видимо, для меня, какое-то время уже поварившегося внутри литературы и получившего представление о том, кто из писателей чем дышит, в их речах ничего неожиданного не было. А может быть, их речи из памяти вытеснило выступление Симонова — оно, как нынче говорят, было сенсационным.

Я уже был знаком с Симоновым, несколько месяцев в пятьдесят четвертом году работал под его началом, но, честно признаюсь, не ожидал, что он может отважиться на такое выступление. Правда, с тех пор мы виделись несколько раз мимоходом, я не знал, каким потрясением и для него был XX съезд, заставивший его на многое — в том числе и на свою жизнь в литературе — посмотреть иными глазами. Он и начал свое выступление словами о том, что причастен ко многим ошибкам, о которых будет говорить, и несет за них ответственность. В общем, его выступление было для всех разорвавшейся бомбой, хотя одни слушали его с радостным энтузиазмом, другие с опаской, а кое-кто побагровев от возмущения.

С перекошенным, окаменевшим лицом сидел руководитель совещания заведу­ющий кафедрой советской литературы Московского университета Метченко — один из самых ортодоксальных наших литературоведов, любимец Старой площади и журнала «Коммунист», несгибаемый блюститель социалистического реализма. Он возглавил кафедру в последний год нашего с Бочаровым пребывания в аспирантуре, сразу же почуял в нас что-то чуждое, сильно невзлюбил и немало попортил нам крови.

Симонов поднял руку на святая святых: говоря о том, что XX съезд поставил в повестку дня пересмотр истории советской литературы, некоторых глубоко укоре­нившихся ложных представлений, он подверг обстоятельной критике ряд положе­ний доклада Жданова и постановлений ЦК о журналах «Звезда» и «Ленинград» и кинофильме «Большая жизнь», показав, что эти руководящие документы, направ­лявшие и регламентировавшие литературную жизнь, толкали и продолжают толкать литературу к лакировке, порождают правдобоязнь, заставляют обходить отрицатель­ные явления, даже когда эти явления общеизвестны и всем мозолят глаза.

Симонов говорил больше часа, а потом еще довольно долго отвечал на записки. В одной из них — анонимной, подписанной «Группа участников совещания» или что-то вроде этого — ему давался самый решительный отпор. Он, мол, оглупляет высказывания Жданова и под видом борьбы с лакировкой призывает к натуралисти­ческому копанию в наших недостатках и ошибках, хочет превратить литературу из оружия революционной борьбы в кривое либерально-буржуазное зеркало. Длинная была записка. Главное же обвинение, которое предъявила успевшая каким-то непостижимым образом во время выступления выработать свою платформу «груп­па»: кто дал Симонову право подменять ЦК, подвергать ревизии решения партии? Когда Симонов это прочитал, я подумал, что критика постановлений ЦК вряд ли сойдет ему с рук. Уверен, что это выступление сыграло не последнюю роль в том, что вскоре ему пришлось расстаться с «Новым миром»...

Когда поредела толпа обступивших Симонова людей, я подошел к нему поздороваться.

— Вы не торопитесь? — спросил он.— Давайте немного пройдемся.

Мы не спеша пошли по Манежной площади, а потом вверх по улице Горького до Пушкинской площади, до «Нового мира». Он рассказывал о том, как идет работа над романом, который продолжает «Товарищи по оружию», потом болтали о каких- то пустяках. Заговорили о совещании. Я сказал, что он очень хорошо выступил, и спросил, отдает ли он себе отчет, что Метченко или кто-то из «Группы участников совещания», пославших ему записку, уже звонят на Старую площадь.

— Отдаю,— улыбнулся он.— Они могут не утруждаться. Я видел в зале цековских инструкторов. Они сегодня кого надо сами проинформируют.

И пренебрежительно махнул рукой. Он был в превосходном настроении, как человек, сбросивший с себя какой-то очень угнетавший его груз.

Пестрое, драматичное, противоречивое время переживали мы. Распространи­лись зловещие слухи, затем подтвердившиеся, что в Московском университете и в Ленинграде арестовали нескольких молодых людей. Они то ли на собрании, то ли в каких-то кружках ставили вопрос о том, что дело не в культе личности Сталина, а в системе, которая сделала возможной бесконтрольную власть над страной одного человека. Ссылаясь на «Государство и революцию», они доказывали, что наше государственное устройство не имеет ничего общего с ленинскими идеями. Эти посадки на фоне начавшейся реабилитации и ставших стереотипными заверений в восстановлении социалистической законности означали, что критика существую­щих порядков допускается лишь в отмеренных рамках, ее границы охраняются по- прежнему неусыпно бдящей тайной полицией.

Конечно, доклад Хрущева вызвал гигантский сдвиг в общественном сознании. Страна словно бы пробуждалась от кошмарного сна, но просыпалась она с трудом, мучительно преодолевая многолетнее оцепенение. На той новой исторической территории, куда общество было перемещено докладом Хрущева; перетягивание каната левыми и правыми, антисталинистами и сталинистами, превращалось в напряженную и все более осознанную схватку.

В ту пору Кочетов — это был один из парадоксов реальной, не укладывающейся в никакие схемы жизни — чуть было не погорел на безусловно прогрессивном деле. «Литературка» напечатала статью «Писатели и читатели», в которой Валентин Овечкин критиковал министров — главным образом министра рыбной промышлен­ности Ишкова — с неслыханной, совершенно тогда недопустимой резкостью. Так — наотмашь — выдавать столь высокопоставленным особам наша пресса стала, пожа­луй, лишь на третьем или четвертом году горбачевской перестройки. Статья Овечки­на была написана по следам двух убийственных по приведенным фактам вопиющей бесхозяйственности, хищнического использования природных ресурсов, преступ­ной технической и экологической политики выступлений «Нового мира» — А. Безыменского и И. Вайнберга «Дорогу техническому прогрессу!» и Н. Дубова «Как губят море» (кстати, эта статья была предложена автором сначала «Литературке», но отвергнута Кочетовым и Шамотой под предлогом, что очень велика). Но выступле­ния «Нового мира» оказались гласом вопиющего в пустыне, руководители раскрити­кованных ведомств — Министерства станкостроительной и инструментальной про­мышленности и Министерства рыбной промышленности — просто пропустили их мимо ушей. И тогда Овечкин написал о том, что никакая высокая должность не может ограждать от критики, что молчание в ответ на такие выступления свидетель­ствует о порочных методах ведения дела.

Разразился большой скандал, взбешенные министры пожаловались в ЦК. Через несколько дней в срочном порядке статья Овечкина рассматривалась Президиумом ЦК Министры были уверены, что на заседании Президиума, где они «свои», их «поймут» и «щелкоперам» всыплют по первое число. И не стали даже готовиться, не смогли опровергнуть факты, приводившиеся в «новомирских» статьях, явно «поплы­ли». Конфликт кончился вничью: «указали» и тем, и другим — и газете, и министрам.

На летучке Кочетов поставил нас в известность, что выступление «Литератур­ки» на Президиуме не осудили, но указали на то, что статья Овечкина написана в недопустимом тоне, и просили учесть — тут Кочетов позволил себе шутливый тон,— что министры тоже живые люди и к ним следует относиться хотя бы с тем же уважением, какого мы требуем к себе. Газете потом пришлось напечатать длинню­щий — больше чем на полполосы — ответ Ишкова, целый месяц готовившийся аппаратом министерства. Ответ маловразумительный. Дезавуировать статью Овеч­кина не удалось.

Кочетову тогда крупно повезло, происшествие это окончилось для него благо­получно, а могли и с работы снять, и грядущие историки литературы терялись бы в догадках, ломали голову, как могло случиться, что воинствующего сталиниста сняли за смелое антисталинистское выступление газеты. Разумеется, и статьи «Нового мира», и статья Овечкина не вызывали у Кочетова ни малейших симпатий, пафос их был ему глубоко чужд, но так сложились обстоятельства, что отказать Овечкину, только что согласившемуся войти в редколлегию, зарезать первую же предложенную им статью он не мог. Это привело бы к немедленному выходу Овечкина из редколлегии. В те дни Кочетов еще не мог себе этого позволить...

Общую картину времени грядущие историки воссоздают, определяя основные общественные силы, устанавливая главные направления развития, а между тем некоторые немаловажные события нельзя понять, не зная личных взаимоотноше­ний действующих лиц.

Вот еще одна, на первый взгляд очень странная история, из-за которой у Кочетова тоже были неприятности, да еще гораздо большие, чем из-за статьи Овечкина. С грозной критикой «Литературной газеты» выступили тогда все большо­го калибра официозные органы печати — я бы сказал, как по команде, если бы не знал точно, что это действительно было сделано по прямой команде сверху.

Мы напечатали академическую по своему характеру и стилю статью Якова Строчкова «Неиссякаемый источник», посвященную ленинской «Партийной орга­низации и партийной литературе», в которой автор обосновывал мысль, что статья эта обращена только к членам партии, добровольно принявшим на себя обязатель­ства подчиняться партийной дисциплине.

Что тут началось! Это соображение было расценено как посягательство на сами основы политики партии в области литературы и искусства. И это понятно, вагоны бумаги и цистерны чернил были изведены, чтобы утвердить то, что опровергал Строчков.

Не сомневаюсь, если бы статья Я. Строчкова была напечатана не в «Литератур­ной газете», которой руководил двухсотпроцентно правоверный Кочетов, а, скажем, в атакуемом «охранителями» «Новом мире», где главным редактором был Симонов, она была бы квалифицирована не просто как грубая ошибка, а как идеологическая диверсия. И с редактором бы расправились беспощадно, и автору бы не сносить головы.

Как мог Кочетов напечатать такую статью? Это был иной случай, чем с Овечкиным. Никак он не был заинтересован в написавшем ее безвестном научном сотруднике Института мировой литературы. Но в отличие от статьи Овечкина эта была ему по сердцу, очень нравилась. Так неужели и у Кочетова были «идейные шатания», неужели в его догматическом панцире были прорехи? Да нет, он был не настолько образован, чтобы разбираться в подобных теоретико-идеологических тонкостях. Статья Строчкова привлекла его по той простой причине, что в ней разделывалась книга Б. Мейлаха «Ленин и проблемы русской литературы конца XIX — начала XX веков». С автором этой книги у Кочетова были давние счеты. Как было не воспользоваться счастливо подвернувшимся случаем?

Статья Овечкина была, кажется, последней уступкой Кочетова тому, что приходило в нашу жизнь после XX съезда партии. Нет, если быть совсем точным, предпоследней — вскоре, всего через несколько дней, произошла история, закон­чившаяся поражением Кочетова, ему не удалось настоять на своем, пришлось отступить.

В Союзе писателей было запланировано обсуждение романа Владимира Дудинцева «Не хлебом единым». Роман этот, опубликованный «Новым миром», имел необычайный читательский успех, им зачитывалась вся страна. Книги подобного рода появляются обычно в переломные эпохи и становятся в политически размеже­вывающемся обществе своеобразной лакмусовой бумажкой, отношение к ним характеризует позицию человека. Слухи о предстоящем обсуждении романа рас­пространились за пределы писательской среды, его ждали, надеясь, предвкушая, что разговор пойдет и о том, о чем еще не решаются писать газеты и журналы.

Кочетов понимал, что на обсуждении роман будет горячо поддержан, что противники романа не отважатся выступить в такой аудитории, и решил нанести упреждающий удар, напечатав разгромную статью Виктора Дорофеева. Не знаю, отдавал ли Кочетов себе достаточно ясно отчет, что в этом случае дискуссия о романе Дудинцева превратилась бы в избиение «Литературной газеты»? Но даже если и отдавал, то это его не останавливало. Как появилась эта статья в редакции, мы понятия не имели, то ли Дорофеев принес ее непосредственно Кочетову, то ли Кочетов, прослышав где-то об отрицательном отношении Дорофеева к роману, заказал ему статью. Во всяком случае, нам раздали ее уже набранную, предупредив, что завтра будет обсуждение на редколлегии, в котором мы должны принять участие. Напечатать статью своей властью, минуя редколлегию и отдел, Кочетов не решился, а может быть, надеялся, что выбьет «добро» на публикацию.

Но не тут-то было, все участники обсуждения не склонны были поддаваться нажиму, осознавали, что вопрос решается принципиальнейший. Фролов, представ­лявший статью, сказал, что поставленная в номер в пожарном порядке статья не готова, в таком виде ее печатать нельзя, она не объективна, он не может согласиться с отрицательной оценкой романа Дудинцева. Кочетов, не ожидавший такого вы­ступления, несколько раз довольно грубо перебивал Фролова репликами, обвиняя сотрудников, что намеренно не привели статью в порядок, вообще работают плохо. Но сбить Фролова не смог, тот снова повторял свое: статья не готова, не годится, печатать ее нельзя.

Затем выступил Всеволод Иванов. Мы не сомневались, что он будет против публикации разносной статьи Дорофеева. Думаю, что догадывался об этом и Кочетов. Но предложение, с которым выступил Иванов, повергло его в изумление. Впрочем, должен признаться, что и нам оно в той обстановке показалось мало реалистическим. Сказав, что речь идет об исключительном явлении в нашей литературе, книге, которая имеет очень большой успех в Советском Союзе и будет иметь громадный успех в странах народной демократии, потому что она направлена против общего у всех зла — бюрократии, Иванов заключил так: «Надо похвалить молодого автора и сказать, что он очень талантлив. Это главное. Если бы я был главным редактором, я посвятил бы роману Дудинцева передовую».