И это при том, что Париж был буквально наводнен версальской агентурой, агенты Тьера успешно проникли в генштаб, в ЦК Национальной гвардии (Рауль дю Биссон), некоторые из них стали офицерами Национальной гвардии (например, начальник штаба 7-го легиона виконт Барраль де Монто). Агентом Версаля были начальник 6-го сектора обороны Коммуны полковник Лапорт и даже первый главнокомандующий Национальной гвардией Шарль Люлье. Тьер располагал планами обороны Парижа и планами баррикад, его агенты открыли версальцам ворота в город и сдали редут Мулен-Саке. В Версале под руководством секретаря Тьера Бартелеми Сент-Илера было создано специальное бюро по руководству шпионско-диверсионной деятельностью против Коммуны. Бюро располагало значительными средствами. Оно подкупало чиновников, журналистов, предпринимателей в Париже, организовало массовый саботаж (в частности, при осуществлении оборонительных работ, на железнодорожном узле, в госпиталях), успешно осуществляло диверсии – вплоть до взрыва патронного завода на улице Рапп (с почти сотней жертв). В Париже составлялись заговоры – с целью организации восстаний в тылу Коммуны при подходе версальцев – и если эти заговоры раскрывались (как в случае с заговором «трехцветных повязок»), то исключительно по случайности[31].

Огромный моральный и пропагандистский ущерб анархисты нанесли Коммуне, когда они конституировались в официальное «меньшинство». Причиной было несогласие с созданием Комитета общественной безопасности, которыми был воспринят ими как «орган диктаторской власти, узурпирующий народный суверенитет», хотя необходимость создания Комитета была продиктована катастрофическим ухудшением положения Коммуны[32]. 15 мая – воспользовавшись как предлогом срывом заседания Коммуны – «меньшинство» (21 человек, к которым позже присоединился Б. Малон) выступило с официальной декларацией (опубликованной в газетах 16-го), где заявило о своем выходе из Коммуны и намерении «удалиться в округа». Это было публичным сообщением о расколе. Декларация «меньшинства» вызвала потрясение: массовую растерянность у рядовых коммунаров, восторг версальской прессы, радость буржуазных кругов в Париже, тут же ставших требовать через свою печать новых выборов в Коммуну[33]. И хотя «меньшинство» не выполнило своей угрозы и не ушло, ущерб репутации Коммуны был так велик, что, по мнению Лиссагарэ, «покончил с авторитетом Коммуны»[34]. А по мнению О.Л. Вайнштейна, декларация «меньшинства» спровоцировала фактический распад Совета Коммуны (который последний раз собрался 21 мая) и дезорганизацию в последующие дни[35]. По свидетельству Рошфора, Тьер, узнав о расколе Коммуны, «ликовал» – и «уже считал себя господином Парижа», начав подготовку к решающему штурму города[36].

Безусловно, большой удар по единству коммунаров и репутации Коммуны нанесли после этого прудонистские газеты, атаковавшие «большинство» с невиданным ожесточением. Так, «La Sociale» опубликовала 16 мая статью «Подлецы», где призывала Росселя к военному перевороту, требовала ареста и расстрела ЦК Национальной гвардии и Комитета общественного спасения. 19 мая «La Commune» назвала «большинство» «кровавыми шутами» и потребовала расстрелять и Комитет общественного спасения, и Комиссию общественной безопасности. После таких статей, далеко превосходящих по резкости то, что писала буржуазная парижская пресса, газеты были закрыты Коммуной, что, естественно, тоже не прибавило ей авторитета[37].

Неоякобинцы передоверили вопросы экономики социалистам[38], но прудонисты, называя вещи своими именами, провалили социально-экономическую политику Коммуны. Как заметил Ст. Мендельсон, даже само название Комиссии труда, промышленности и обмена («министерства экономики» Коммуны) было откровенно прудонистским[39]. Прудонистская доктрина ставила в центр экономики не производство, а именно обмен, и потому выходом из противоречий капитализма называла «взаимность услуг» (мютюэлизм), бессудный кредит, кооперативы и «свободный договор» между работником и работодателем – без покушения на собственность последнего. Эти идеи прудонисты последовательно пытались воплотить в социально-экономической политике Коммуны, считая, видимо, предыдущий негативный опыт воплощения идей Прудона на практике (крах его «Народного банка») случайностью.

Руководствуясь прудонистской догмой о неприкосновенности собственности (и тем более банковских фондов как основы «организации кредита и обмена»), а также и потому, что прудонисты считали Коммуну лишь коммунальным самоуправлением, Парижская Коммуна не только не национализировала Французский банк, но даже не назначила новое руководство, ограничившись посылкой в банк делегатом прудониста Ш. Белэ, которого во всем поддерживал делегат финансов прудонист Ф. Журд. Во Французском банке лежало 3 млрд франков, Белэ получил в банке за все время Коммуны 16 млн франков (в основном с муниципального счета Парижа; когда деньги на счету иссякли, он с унижениями получал кредиты – под залог городского имущества! – на суммы, гораздо меньше требовавшихся, что нанесло тяжелый удар по социальным программам Коммуны). В то же время Французский банк беспрепятственно предоставил правительству Тьера 267 млн франков, то есть в 15 раз больше, чем Коммуне![40]

Более того, когда 12 мая бланкисты из Комитета общественной безопасности силами батальона Национальной гвардии и двух отрядов добровольцев попытались занять банк, Белэ добился ухода отрядов[41]. Правительство Тьера оценило эти действия: после разгрома Коммуны Белэ был освобожден от наказания, получил пропуск и беспрепятственно выехал в Швейцарию[42].

Как справедливо – с нескрываемой горечью – сказал Лиссагарэ, даже в Версале «капиталистическая крепость» (Французский банк) не имела таких защитников, какими оказались прудонисты[43].

Прудонисты таким образом посадили Коммуну на голодный паек, сорвали финансирование социальных реформ и заставили отказаться от пересмотра налоговой политики в интересах трудящихся (то есть своей социальной базы) и свести к минимуму социальные выплаты[44]. Между тем в результате войны с пруссаками и осады большинство предприятий Парижа остановилось, в городе была чудовищная безработица, из 600 тыс. парижских рабочих и ремесленников работу имело всего 114 тыс. (в том числе 62 тыс. женщин); Коммуна вынуждена была полностью содержать самое меньшее 300–350 тыс. человек, не считая муниципальных служащих и т.п.[45] Кроме того, отказ от контроля над Французским банком сделал заранее бесперспективными переговоры Коммуны с пруссаками: немецкая сторона знала, что у Коммуны нет реальной возможности выплатить хотя бы часть контрибуции[46].

Эта, основанная на прудонистских догмах, политика Парижской Коммуны по отношению к Французскому банку справедливо считается одной из главных причин гибели Коммуны – с 1872 г., когда об этом написал Энгельс, прямо возложивший вину на прудонистов[47]. Позже во введении к «Гражданской войне во Франции» Маркса он же отметил: «Банк в руках Коммуны… имел бы больше значения, чем десять тысяч заложников. Это заставило бы всю французскую буржуазию оказать давление на версальское правительство в пользу заключения мира с Коммуной»[48].

Социально-экономическая политика прудонистов отличалась половинчатостью и соглашательством, ее даже нельзя назвать социалистической, можно лишь популистской. Удачные шаги носили исключительно частный характер, были направлены либо на решение проблем отдельных групп трудящихся, либо на частичное решение этих проблем (запрет ночной работы почему-то только пекарей; введение муниципальных съестных лавок, где цены были ниже, чем в частных – но почему-то не установление потолка цен; запрет проституции – но почему-то мэриями только отдельных округов, и т.д., и т.п.). Хотя прудонисты постоянно клялись именем пролетариата, проведенные ими через Коммуну законы защищали интересы буржуазии – например, закон о просроченных коммерческих платежах[49]. Половинчатым и популистским был и закон о ломбарде, провозглашенный прудонистами «социалистическим». В условиях войны и безработицы ломбард обобрал весь рабочий Париж, накопив ценностей на 180 млн франков (при этом ссуд было выдано лишь на 38 млн); «высший менеджмент» ломбарда прославился баснословными окладами (расходы на управленческий аппарат достигли 960 тыс. франков в год!); основными предметами заклада были вовсе не драгоценности и т.п., а орудия труда (инструменты, швейные машинки, ткацкие станки и т.д.) и предметы первой необходимости. Социалистической мерой была бы ликвидация этого ростовщического института и возвращение заложенных вещей. Но прудонисты решительно отвергли это и пошли лишь на возвращение закладов до 20 франков, которые к тому же почти никто получить не успел[50]. Мотивируя отказ от ликвидации ломбарда, Журд прямо сказал, что «уничтожить ломбард значит посягнуть на [частную] собственность»[51].

Именовавшие себя «пролетарскими революционерами», прудонисты постоянно печатно выступали в защиту имущественных интересов буржуазии. Прудонист Пьер Дени в газете «Le Cri du Peuple» доказывал, что интересы буржуазии и рабочих-поденщиков – одни и те же. «La Commune» ратовала за «союз между капиталом и работником» и требовала от Коммуны защиты интересов «всех классов общества». «La Sociale» заявляла, что Коммуна не будет лишать буржуа «плодов их завоеваний», а «Le Cri du Peuple» – что Коммуна не намерена «превратить богатого в бедняка, хозяина – в наемного рабочего» и «ее задача» – «равновесие»[52].

Прудонисты не сделали даже того, что они, как члены Интернационала, обязаны были сделать. Так, Брюссельский (1868) конгресс Интернационала принял резолюцию о национализации железных дорог. Прудонисты сделали вид, что не помнят этого, и даже проекта о национализации железных дорог не составили![53] Аналогичным образом прудонисты проигнорировали резолюцию Женевского (1866) конгресса Интернационала о 8-часовом рабочем дне, а соответствующее предложение Лео Франкеля было ими тут же провалено[54]. Вероятно, они искренне считали, что проведенное ими на конгрессе добавление об «эквивалентности функций труда различных отраслей» является альтернативным решением вопроса и потому резолюция о 8-часовом рабочем дне на них не распространяется[55]. Вайнштейн верно отметил, что прудонистская, состоявшая из членов Интернационала, Комиссия труда и обмена «не поставила на рассмотрение Коммуны ни вопроса о контроле рабочих над производством, ни вопроса о регулировании рабочего дня, ни вопроса о минимуме заработной платы»[56].

Результатом стало массовое разочарование парижских рабочих в Коммуне. Члены Коммуны сами вынуждены были признать, что массы обвиняют Коммуну в «нереволюционности», в «бездеятельности», в «мягкотелости» и т.п.[57] Вскоре это разочарование вылилось в массовый абсентеизм – на довыборах членов Коммуны[58].

Так прудонисты подорвали социальную опору Коммуны. Это не было случайностью: постоянно рассуждая о «социальной революции», прудонисты ее боялись. Это видно и из программной статьи «золотого пера» прудонистов О. Вермореля в первом номере его «L’Ordre», где автор уравнивает социальную революцию, торжествующую реакцию и «прусское наступление», и из другого программного документа прудонистов – воззвания парижских секций Интернационала от 23 марта, которое было выдержано, говоря современным языком, в духе «социального партнерства» и где говорилось вовсе не о пролетарской революции, борьбе классов и, тем более, ликвидации частной собственности на средства производства, а о «реорганизации труда» на основе «уничтожения антагонизма классов» в виде «организации кредита, обмена, ассоциации, обеспечения рабочих заработной платой, эквивалентной труду».[59]

Дело было не только в анархистских иллюзиях вождей. Сами воззрения прудонистов были отражением стихийных умонастроений той среды, от лица которой говорили эти «представители парижского пролетариата». Тогдашние парижские рабочие выглядели совсем не так, как по нынешним представлениям должен выглядеть пролетариат.

Франция Второй империи сильно отставала в развитии от капиталистического примера – Англии, а Париж во многих отношениях отставал от Франции в целом. В Париже не было шахт, или крупных сталелитейных заводов, или такого сосредоточия ткацкого производства, как, например, в Лионе. В основном рабочие Парижа были ориентированы на производство того, в чем нуждалась аристократически-бюрократическая столица империи: мебели, одежды, экипажей, бумаги, предметов роскоши. На 101 тыс. официально зарегистрированных промышленных предприятий Парижа работало 416 тыс. рабочих, то есть в среднем четверо рабочих на одного хозяина. 61 % предприятий обходились без рабочих или имели только одного рабочего (то есть перед нами – типичные ремесленники), 31 % имел от 1 до 10 рабочих и лишь 7 % – свыше 10. Больше всего рабочих и ремесленников было занято изготовлением одежды (107,5 тыс. человек), затем шло строительство (88,7 тыс., причем в большинстве это были вчерашние крестьяне), затем – производство предметов роскоши (31,4 тыс.), затем – производство металлоизделий (29,3 тыс.) и пищевая промышленность (18,4 тыс.). При этом в производстве одежды и туалетных принадлежностей на каждого хозяина приходилось в среднем менее двух рабочих, в пищевой промышленности предпринимателей было в 2,5 раза больше, чем рабочих, и даже в строительстве на каждого предпринимателя приходилось в среднем менее 1,5 рабочего. В Париже насчитывалось 24 тыс. сапожников-ремесленников, 15 тыс. портных, 4 тыс. модисток, 5,5 тыс. шляпников и шляпниц, 8 тыс. белошвеек, 9 тыс. позументщиков и т.п. Лишь 10 % парижских рабочих числились фабрично-заводским пролетариатом (50 тыс.), причем, очевидно, в основном они были заняты на мелких и средних предприятиях, 19 % – в строительстве и около 10 % были железнодорожными рабочими. На две трети парижская промышленность состояла из карликовых предприятий, почти на треть – из мелких и уж совсем ничтожный процент составляли средние и крупные. Типичный парижский рабочий – это кустарь-одиночка или ремесленник с одним-двумя подмастерьями. Показательно, что в конце 60-х гг. XIX в. стоимость произведенной во всей Франции продукции рудной, каменноугольной и металлообрабатывающей промышленности составила лишь 565 млн франков, а стоимость произведенной одежды и предметов моды – 1,5 млрд франков[60].