Мировая история знает всего три серьезные попытки сознательного воплощения анархистского социального идеала, теорий анархизма в жизнь: Парижская Коммуна 1871 г., махновщина и «либертарный коммунизм» в Испании в 1936–1939 гг. Но в двух последних случаях имел место откровенный разрыв с принципами анархизма: там анархисты, установив этатоидную (подобную государству) власть, навязывали эту власть остальному населению (большинству) силой оружия, безжалостно подавляя и уничтожая несогласных (вопреки принципу свободы личности), а в Испании еще и превратившись в коллективных угнетателей и эксплуататоров трудящихся – в первую очередь в созданных ими «коллективах» («коммунах»).
И только Парижская Коммуна, не отмеченная печатью принуждения, эксплуатации и ограбления трудящихся во имя анархии, была чистым случаем воплощения анархистских теорий в жизнь. Это при том, что анархисты в руководстве Коммуны не составляли большинства (большинство состояло из странной на первой взгляд коалиции неоякобинцев, то есть левобуржуазных республиканцев, и бланкистов; показательно, однако, что бланкисты заключили союз именно с неоякобинцами, а не с анархистами, то есть такими же, как они, социалистами).
Но анархистское меньшинство оказалось таким меньшинством, которое сыграло решающую роль в истории Коммуны. Во-первых, потому что неоякобинцы, ориентированные на свержение монархии и повторение Великой французской революции, не имели никакой экономической программы (и знали это), а бланкисты искренне полагали, что социально-экономические изменения явятся автоматическим следствием политической революции рабочего класса. Анархисты Коммуны, почти поголовно прудонисты, были единственными, кто опирался на какую-то социально-экономическую теорию. Во-вторых, прудонисты, как члены Интернационала, были укоренены в рабочей среде куда лучше, чем неоякобинцы, и как минимум не хуже, чем бланкисты, а революция 1871 г. была революцией рабочего Парижа. В-третьих, эта революция, спровоцированная военной катастрофой, была стихийной (с чем соглашались все революционеры), а анархисты были единственными, кто ориентировался на спонтанность.
Наконец, несмотря на то, что анархисты в Коммуне были в меньшинстве, по набору имен своих представителей, их известности у рабочих и ремесленников они ни в чем не уступали такому же набору имен и у неоякобинцев, и у бланкистов. Из 81 члена Коммуны (окончательного состава) анархистов было 36 (28 прудонистов и 4 бакуниста) против 22 неоякобинцев и 23 бланкистов и необабувистов[1]. Причем среди коммунаров-прудонистов были такие имена, как Жюль Валлес, Эжен Варлен, Гюстав Курбе, Артюр Арну, Огюст Верморель, Шарль Лонге, Шарль Белэ, Альбер Тейс, Огюстен Авриаль, Франсуа Журд, Жан-Батист Мильер, Амеде-Жером Ланглуа, Гюстав Лефрансе, Эмиль Обри, Камиль-Пьер Ланжевен, Жан-Луи Пенди и Жюль Бабик, а среди бакунистов – Гюстав Клюзере и Бенуа Малон. И даже те из них, кто, что называется, на глазах преодолевал прудонизм – Варлен, Валлес, Лонге, – в дни Коммуны в основном еще оставались анархистами[2].
Анархисты Коммуны, отдадим им должное, последовательно проводили в жизнь свои взгляды – и в результате погубили Коммуну и заплатили за свои ошибки, иллюзии и глупость не только своими жизнями, но и жизнями тысяч коммунаров.
В первую очередь, это касается военной организации Коммуны. Вступив под воздействием аргументов Варлена в Национальную гвардию – с тем чтобы взять над ней идеологический контроль, – прудонисты вскоре заняли посты командиров многих легионов, вошли в состав ЦК Национальной гвардии и довели дело до того, что даже заседания ЦК стали проводиться в помещении прудонистских секций Интернационала на улице Кордери[3]. С 18 по 28 марта ЦК Национальной гвардии был де-факто классовым революционным правительством Парижа, опиравшимся непосредственно на вооруженные «низы» (представители легионов Национальной гвардии из буржуазно-аристократических кварталов в ЦК не вошли). Но, верный прудонистским мелкобуржуазно-демократическим иллюзиям, ЦК добровольно передал власть Коммуне, избранной всеми слоями и всеми округами Парижа. На это ЦК пенял еще Маркс[4].
Более того, испытывая, как полагается анархистам, священную ненависть к дисциплине и правильной военной организации, прудонисты насаждали в Национальной гвардии то, что позже, во времена Гражданской войны в России, будет названо «партизанщиной». Избираемость и сменяемость командиров, отказ подчиняться единому командованию, митинговщина и повсеместное самовольное присвоение функций на местах были результатом прудонистской пропаганды (в противовес позиции неоякобинцев, ориентированных на образ революционной армии времен якобинской диктатуры)[5]. В качестве штабов «партизанщины» выступили вполне анархистские по духу «окружные подкомитеты» Национальной гвардии, которые Коммуна смогла распустить только 6 апреля[6]. Помимо анархистской ненависти ко всякому «милитаризму», такая позиция прудонистов основывалась и на том, что они не считали Парижскую Коммуну государственной властью и, следовательно, Национальную гвардию – армией.
Полного триумфа принципы анархии в военной организации Коммуны достигли после того, как военным делегатом Коммуны (то есть главнокомандующим и «военным министром») стал бакунист Клюзере, участник клоунской попытки Бакунина учинить анархистскую революцию в Лионе[7]. Верный бакунистской установке на «инициативу низов», он окончательно разложил и децентрализовал управление Национальной гвардией, довел его до полного хаоса и анархии. Клюзере не знал, из кого состоит его штаб, сколько батальонов и орудий в его распоряжении, сколько людей на позициях у Домбровского и т.д. В разгар ожесточенных боев он иногда целыми днями спал[8]. Проспер Оливье Лиссагарэ назвал его «призрачным полководцем», который «диктовал… приказы…, развалясь на своем диване»[9]. Член Военной коллегии Коммуны О. Авриаль констатировал: «Национальная гвардия неорганизована… никто ею не командует; то и дело поступают приказы и контрприказы; она не знает, кому она должна подчиняться… у нее нет ни шинелей, ни обуви, ни брюк… ее оставляют на две недели в траншеях, кормят исключительно солониной, что ведет к заболеваниям»[10]. Одни батальоны – как 176-й – находились бессменно в бою по 25 дней и доходили до изнеможения и поголовной цинги, другие скучали в Париже. На позициях не хватало ни обмундирования, ни боеприпасов, старые ружья выходили из строя, новых штаб не отпускал[11]. Полный анархистской веры в «стихийную инициативу масс», Клюзере даже не подверг ревизии городские военные склады – а массы, откликаясь на призыв прудонистов не покушаться на чужую собственность, не тронули на дверях складов и замков. В результате коммунары сражались устаревшими пистонными ружьями, а на складах версальцы позже обнаружили 300 тысяч современных ружей «шаспо», 200 тысяч магазинных ружей и 14 тысяч карабинов Энфильда![12]
Даже после смещения и ареста Клюзере следующим военным делегатам – Росселю и Делеклюзу – оказалось не по силам исправить ситуацию. Россель признал, что «не способен нести далее ответственность там, где все рассуждают и никто не хочет повиноваться», а Делеклюз, хоть и начал сокращение чудовищно раздутого при Клюзере штата офицеров генштаба, обозов и артиллерии, победить сложившуюся систему не смог, о чем свидетельствовали и отчеты Домбровского[13]. Кончилось тем, что неоякобинец Делеклюз, идеалом которого были «железные батальоны» Сен-Жюста, махнул рукой и вынужден был смириться с анархией, выпустив знаменитый манифест со словами «Довольно милитаризма, довольно штабных военных…! Место народу, бойцам с голыми руками! … Народ ничего не понимает в искусных маневрах, но, имея ружья и мостовую под ногами, он не боится никаких стратегов монархической школы»[14].
Степень анархии в военной области вполне характеризует тот факт, что на протяжении всей Коммуны в казармах Принца Евгения комфортабельно располагался прекрасно экипированный отряд в 1500 штыков, провозгласивший нейтралитет – и, верные анархистским принципам «антиавторитаризма» и «свободы личности», коммунары не только не разоружили эту часть, но и содержали этих дармоедов![15]
Член Коммуны неоякобинец Поль Растуль назвал военную администрацию Коммуны «организованной дезорганизацией»[16]. Итог анархистской организации военного дела: «Деятельность командного состава не была разграничена от деятельности выборных организаций воинских частей, вмешивающихся даже в оперативные распоряжения. Результатом был величайший хаос… Из 200 тыс. национальных гвардейцев, имевшихся в распоряжении Коммуны, на боевых линиях было не более 15–16 тыс. человек. Они вынуждены были подолгу держаться в окопах без смены. Резервы прибывали слишком поздно или не приходили вовсе. Отряды часто вступали в бой по своей собственной инициативе. Очень плохо были организованы разведка и караульная служба»[17]. Справедлив вывод Поля Луи: «Отсутствие дисциплины, беспорядок…; плана не было никакого; и в результате с самого начала столица была, в сущности, в полной власти версальцев»[18].
Гибельными были и классические для анархистов коммуналистские (федералистские) иллюзии прудонистов. Если бы анархисты говорили о федерации коммун в некоем отдаленном будущем, после всеобщей победы социальной революции – никакой беды бы не было. Но они настаивали на том, что Парижская Коммуна – это не революционная государственная власть, противостоящая контрреволюционному версальскому правительству, а всего лишь самоуправление одного города, «муниципальный совет Парижа». Во Франции, полагали они, вообще не должно существовать централизованного государства и центрального (пусть и социалистического) правительства, а должна быть федерация коммун. Революцию 18 марта они рассматривали как «коммуналистскую революцию», ближайшей ее задачей считали создание «муниципальной конституции» («коммунальной хартии»)[19].
По этой причине уже ЦК Национальной гвардии отказался от похода на Версаль (а Коммуна затем подтвердила эту позицию), призвав провинцию «подражать нам». Как сказал Белэ при провозглашении Коммуны, она будет заниматься только «местными вопросами», а для других должна стать «моделью». Позже Лонге устами центрального печатного органа Коммуны – «Официальной газеты Французской Республики» – даже заявит, что Коммуна создана «не для управления Францией, а для ее освобождения» – причем освобождения силой примера[20].
Со времен Маркса эта ошибка коммунаров считается одной из основных причин поражения Коммуны[21]. Маркс даже назвал ее «роковой», то есть, видимо, решающей[22]. В первые дни после 18 марта А. Тьер в Версале (всего в 20 км от Парижа) располагал лишь 22–27 тыс. абсолютно деморализованных солдат. ЦК мог противопоставить им от 100 до 200 тыс. полных энтузиазма бойцов. Позже версальцы – вплоть до Тьера – сами признавали, что атака Национальной гвардии на Версаль стала бы для них катастрофой[23].
Официальная программа Коммуны, опубликованная 20 апреля под названием «Декларация к французскому народу», носила откровенно коммуналистский характер, называла свою революцию «коммунальной», говорила преимущественно об автономии Парижа и его правах и рисовала в качестве искомой цели «полную автономию коммун на всем протяжении Франции»[24]. То есть прудонистское меньшинство успешно навязало свою волю не только бланкистам, но и неоякобинцам, для которых, казалось, формула «Республика, единая и неделимая» должна быть священной!
Коммунализм прудонистов простирался так далеко, что они готовы были в случае лишения Парижа звания столицы пойти на формальное провозглашение независимости «Департамента Сена», то есть Парижа![25]
Нежелание видеть за коммуналистской догмой реальный мир доходило до того, что прудонистская «La Commune» клеймила Коммуну за «увлечение» войной с Версалем, в то время как в небрежении оказались собственно коммунальные вопросы: освещение улиц, «снабжение водой, очистка города, омнибусы». Ст. Мендельсон, обративший внимание на эту явно неадекватную (война же!) позицию, справедливо указывал: какая работа омнибусов, если во всем двухмиллионном Париже было меньше 600 лошадей – и их не хватало даже для артиллерии![26]
Отказав единомышленникам в военной помощи и идеалистически провозгласив «воздействие лишь примером», Коммуна обрекла на поражение своих сторонников в других городах – где было меньше и рабочих, и национальных гвардейцев, где не знали ужасов прусской осады и где остались правительственные гарнизоны. Коммуны были провозглашены в Марселе, Лионе, Тулузе, Крёзо, Сент-Этьене, Лиможе, Нарбонне, Бордо, Морёе[27]. Но все они без военной поддержки революционного Парижа были быстро подавлены правительственными войсками. П. Луи считает именно эту ошибку «главной причиной падения» Парижской Коммуны[28].
Из-за анархистской ненависти ко всему государственному, и уж тем более к карательным органам, прудонисты сделали всё, чтобы воспрепятствовать эффективной борьбе с контрреволюцией. В этой области Коммуна и так была почти беспомощна, не имея ни аппарата контрразведки, ни опыта, ни кадров для подобной деятельности. Большинство агентов Тьера успешно избежало ареста, большинство арестованных было арестовано по ошибке и вскоре освобождено (причем многие агенты Тьера – сообщниками, воспользовавшимися неразберихой). Но и такой «борьбе с контрреволюцией» прудонисты отчаянно препятствовали, постоянно атакуя прокурора Коммуны бланкиста Рауля Риго, выступая против создания Комитета общественного спасения, а когда не удалось сорвать его создание – против действий последнего, таких как введение удостоверений личности (вполне логичной меры на войне)[29]. В условиях осады Парижа версальцами прудонисты требовали соблюдения максимально широких гражданских свобод для всех, включая врагов Коммуны, выступали против каких-либо репрессий (как говорил Арну, «социалисты не должны пользоваться средствами, которые употребляли деспоты») и настаивали на том, что социалисты должны быть «философами и ставить разум выше силы»[30].