За свою трусость Ольшевский и подобные ему были, разумеется, наказаны. "Единственный русский журнал "Кодры" давно уже закрыли, и мой приятель Рудик Ольшевский остался без работы. Говорят, уехал" (с. 188-189). Мне этого Рудика Ольшевского и таких, как он, не жалко. Поделом. Раз "все понимал", то надо было не трусливо отсиживаться в редакции и о своем понимании говорить шепотом в коридоре, а с оружием в руках сражаться против фашизма.

Интересно, что не только Волонтир, но и остальные молдавские интеллектуалы - разжигатели и вдохновители фашизма неплохо устроились: "Мирча Друк, Леонида Лари, Григорий Виеру и Ион Косташ нашли пристанище в Румынии. По крайней мере, в Молдавии их не видят. Не приезжают. Может быть, боятся, что кто-то призовет их к ответственности. Хотя зря боятся. Народу не до них. Молдавский народ слоняется по миру в поисках заработка, потому что в самой Молдавии все разрушено, западные кредиты проедены и разворованы, долгов - два миллиарда долларов, и что делать дальше - никто не знает: Композитор Евгений Дога больше никаких обращений не пишет. Иногда пишет музыку и жалуется на жизнь. Ион Друцэ тоже живет негромко. Время от времени в московских журналах появляется его новая проза, написанная в Москве на Ломоносовском проспекте, где он живет уже много лет. Сюда же вернулся и Эмиль Лотяну. Узнав несколько лет назад, что киностудия "Молдова-фильм" превращена в мастерскую по изготовлению гробов и памятников, он покинул Кишинев, патетически воскликнув: "Здесь еще долго не будет расти трава!"" (с. 188).

И, что удивительно, ничего они не боятся, никакой Нюрнбергский трибунал их не ждет. Стало быть, можно всё. Зло ненаказуемо. Фашизм узаконен. Жаль, что земля, родившая Григория Котовского, не рождает больше мстителей. Позор.

В Молдавии "демократическая интеллигенция" фашиствовала, в Москве - покрывала своих молдавских единомышленников: "Во время наездов в Москву я обнаружил, что перестал понимать своих коллег и друзей. А они - меня. Все с пеной у рта доказывали, что Приднестровье нужно уничтожить как осколок империализма и оплот коммунизма.

- А как же люди? - вопрошал я растеряно.

В ответ меня презрительно именовали "патриотом" и даже почему-то "антисемитом". Для комплекта. : Люди (московским либералам. - А.Т.) были неинтересны. Их вообще не было. Ни изнасилованных девочек, ни распятых на деревьях мальчиков, ни воющих на похоронах несчастных приднестровских баб, ни утопленных в крови Бендер, ни разнесенных снарядами церквей и синагог, школ, детских садов, больниц. Не было. Ничего не было. Была новая идеология, в которой : не было места человеку" (с. 178).

Жаль, что Бершин струсил и не назвал имен своих коллег из "Литературки", "разоблачивших" его как "антисемита".

Озверевший Бершин напишет в письме в Германию: "Я вот теперь приезжаю в свою родную редакцию "Литературной газеты" прямо из приднестровских окопов и стараюсь честно писать то, что увидел. И что ты думаешь? Люди, которые не покидали своих кабинетов, лучше знают, как там, на фронте, обстоят дела. И рассказывают мне, как надо правильно писать. Если я не соглашаюсь, они для меня находят интересные мифологические прозвища. Спервоначалу, честно тебе, Мартин, скажу - обижался. Горячился. Никак не мог понять, почему мои коллеги считают недавнего первого секретаря ЦК Компартии Молдавии Мирчу Снегура демократом, а недавнего директора завода, исключенного тем же Снегуром из партии Игоря Смирнова - отъявленным коммунистом. Я не мог понять, почему Народный Фронт Молдавии, переписавший свою программу у Антонеску и Геббельса, они считают демократическим, а рабочих, не пожелавших по этой программе жить - сплошь коммунистами. Не мог понять. И был не прав" (с. 61).

Действительно, чего уж тут непонятного. Иуды пайку отрабатывали. Им поступило "сверху" указание: придумать объяснение, как и почему воровать и приватизировать - хорошо и экономически целесообразно. А все, что воплощению в жизнь этого указания мешало, надо было либо оплевать, либо замолчать. Поэтому, естественно, коллективное письмо столичных журналистов, находившихся в Приднестровье, о том, что же на самом деле в Молдавии и Приднестровье происходит (письмо, сочиненное, как отмечает Бершин, украинцем, армянином, азербайджанцем, поляком, евреем и двумя русскими, - форменный Интернационал!), не было напечатанони одной московской газетой - включая "Литературку", "Московский комсомолец", "Московские новости" и "Собеседник", чьи корреспонденты подписались под этим письмом (с. 127-128).

Зато вовсю публиковались в "демократических СМИ" профашистские измышления тех журналистов, "кто приезжали с готовыми формулами в голове. Они и на передовой-то не появлялись. Писали, не выходя из тираспольской гостиницы. Формулы противостояния, по их мнению, были простыми. С одной стороны (молдавской) - сплошь демократы, с другой - сплошь коммунисты. С одной стороны - борцы за свободу, с другой - страшные щупальца империи. Доходило до смешного. К одному из лидеров дубоссарской обороны, отвечавшему за информацию и работу с прессой, Виктору Дюкареву, приходили журналисты и первым делом строго спрашивали, почему он до сих пор не вышел из КПСС. Им и в голову не приходило, что он в ней никогда не состоял. Но почему в тот момент их интересовало именно это? Не безвинно убитые люди, не разрушенные дома, не снаряды, упавшие на детские сады и школы?" (с. 124-125). А на страницах издававшейся тогда на деньги ЦРУ парижской "Русской мысли", "которая каким-то чудом попала в приднестровские окопы, я прочел уж совсем уникальную статью о приднестровской войне: известный историк Александр Некрич освещал ее, не выезжая из Бостона. Разумеется, все по той же схеме" (с. 125).

Бершин вспоминает, как московская "демократическая интеллигенция" говорила: ""Успокойтесь: так всегда было. Зато внуки нынешних скоробогатеев и националистов будут нормальными, цивилизованными людьми. И все наладится". Больше всего мне нравится пассаж о внуках. Как будто у меня и у всех этих несчастных в запасе еще как минимум сто лет. Да и не наладится. Капитал, нажитый неправедным путем, в основании которого - кровь сотен тысяч, не может очиститься. Он ляжет проклятием на тех, кто его наследует" (с. 34-35). Мы все помним, мы все читали и слышали эти пассажи о "внуках бандитов", которые станут "высококультурными и цивилизованными людьми" (я даже помню имена некоторых из тех, кто это говорил: Егор Гайдар, Виталий Найшуль, Юрий Черниченко, Юрий Карякин, Мариэтта Чудакова, Бэлла Куркова, Юрий Афанасьев, Виталий Третьяков, Наталья Иванова). Интеллектуалы цинично и грубо выполняли задание власти: воспевать воров и воровство, бандитов и бандитизм.

Бершин в письме в Германию вспомнит: "У нас теперь в оправдание грабежам любят цитировать Иосифа Бродского: "Но ворюги мне милей, чем кровопийцы". Напрасно. Ворюги, как показывает опыт, в мгновение ока становятся кровопийцами. Лишь только награбленному ими начинает угрожать малейшая опасность" (с. 35).

И правда, как любила наша "демократическая интеллигенция" цитировать эти позорные, подлые строки Бродского! Я знаю лишь четырех людей, формально принадлежавших к "демократическому лагерю", кто публично высказался против этих постыдных строк. Все четверо знали друг друга и были друзьями. Могу не без гордости сказать, что и я знаю всех четверых и могу назвать их пусть не близкими, но друзьями: это Андрей Синявский, Мария Розанова, Виктория Шохина и Ефим Бершин. Эти люди прошли "проверку на вшивость". Оказались интеллигентами, а не интеллектуалами.

Зато почти все остальные в трогательном единстве со своими старыми-новыми "номенклатурными" хозяевами сделали все, что смогли, чтобы замолчать правду о Приднестровье и разгуле молдавского фашизма. Одним из таких людей был уже упоминавшийся депутат Верховного Совета РСФСР Сергей Красавченко. Вот как рассказывает об этом Бершин: "На активные действия осенью 1991-го Кишинев был в немалой степени вдохновлен одним из депутатов Верховного Совета РСФСР, принимавшим участие в разработке Договора между еще советскими Россией и Молдавией. Для того чтобы этот договор был ратифицирован российским Верховным Советом, нужно было получить подтверждение, что в Молдавии не нарушаются права русскоязычного населения. Вот он и поехал получать такое подтверждение.

Мне удалось попасть в Кочиеры, где молдавские власти устроили высокому российскому гостю встречу с "русскоязычными". Туда свезли приверженцев Народного Фронта чуть ли не со всей Молдавии, которые живо объяснили российскому парламентарию, что их никто не ущемляет. Надо было очень постараться, чтобы не суметь отличить "русскоязычных" от "фронтистов". Но депутат постарался не заметить увольнений с работы по национальному признаку. Он ничего не знал о том, что русскоязычное население живет здесь веками. Он слышать не хотел об арестах депутатов (русскоязычных. - А.Т.), хотя именно в этот момент они сидели в кишиневских тюрьмах. Он никогда не читал Международного билля о правах человека и о том, что в 1-й статье "Международного пакта об экономических и культурных правах" провозглашается право на самоопределение, более того, в соответствии с Уставом ООН, предписывалось поощрять и уважать это право. Единственное умение, которое проявил этот недавний партийный функционер, - обзывать руководителей Дубоссар и всего Приднестровья "партократами". В том числе и тех, кто никогда не состоял в партии. После его выступления в парламентах Молдавии, России и по советскому телевидению молдавские руководители вздохнули свободнее. И стали готовить новый поход на Дубоссары" (с. 111-112).

"Мать-Россия предала", - справедливо определит это Бершин (с. 165). Забудет только уточнить: Мать-Россия, изнасилованная ельциными, козыревыми, гайдарами и чубайсами.

* * *

Советская "номенклатура", стремительно становившаяся бюрократ-буржуазией, новым правящим классом в постсоветских республиках, испытывала к приднестровцам, не желавшим покориться бюрократам-приватизаторам, вполне естественную классовую ненависть. Это относится и к российской бюрократ-буржуазии, и к украинской. Обе чувствовали свое родство с молдавской фашистской "номенклатурой", а вовсе не с приднестровским народом, чуть не на две трети - русскими и украинцами по происхождению.

"Молдавские бронетранспортеры, - рассказывал Бершин, - ринулись в глубь Левобережья, чтобы обойти Дубоссары с востока и нанести удар с тыла не только по городу, но и по позициям обороны на Кошницком направлении. Они настолько увлеклись, что прорвались на территорию Украины, где и застряли в непролазной грязи. Украинский МИД выразил протест: Приднестровью" (с. 137). "Когда террористы из группы "Бужор", взрывая промышленные объекты на территории ПМР, увлеклись и подорвали опоры линии электропередач Одесса - Каменец-Подольский - Могилев, претензии были высказаны Игорю Смирнову. Когда бронетранспортеры молдавской армии: забрались в Одесскую область, протест последовал в адрес Тирасполя. Когда молдавские МИГи, отбомбившись над Парканами, совершали вираж где-то в районе Ближнего Хутора, они, что абсолютно естественно, пересекли воздушное пространство Украины. Военная авиация в небе над Приднестровьем - нонсенс. Не успеваешь взлететь - ты уже за границей. Но протест, как легко догадаться, был опять адресован приднестровцам" (с. 169).

"Наглядный урок большой политики преподали председателю республики Игорю Смирнову. Вначале ему поступило сообщение о том, что есть договоренность о встрече с президентом Украины Леонидом Кравчуком. Сообщение исходило от кравчуковского помощника. Смирнов вылетел в Киев, где ему уже был забронирован номер в спецпредставительстве Верховного Совета Украины. Однако 29 августа 1991 года, когда Смирнов уже приготовился к встрече с Кравчуком, его арестовали прямо у выхода из гостиницы. Арестовали: представители спецслужб Молдавии. Что они там делали? Кто им позволил захватывать на территории другой республики человека, готовящегося к встрече с президентом? Все это вопросы чисто риторические" (с. 107). Действительно, чего же тут непонятного. Одни представители советской "номенклатуры", разыгрывавшие карту национализма - с тем чтобы под шумок приватизировать госсобственность - помогают другим представителям той же "номенклатуры" подавить "бунт низов". Рука руку моет.

Как вывод и как обвинение украинской советской партгосхозноменклатуре выглядит бершинская зарисовка из тираспольской горбольницы: ":еще один (раненый, жертва бендерского погрома. - А.Т.), с перевязанной головой.  Повязку снимать не позволил. Да мы и не настаивали. Врач сообщил заранее, что на лбу у него вырезана звезда. Только и спросили:

- Как дела?

- Та нэ як, ты ж бачишь.

- Украинец?

- Приднестровець. И украинець.

- А почему не уехал на Украину?

- Чому? - Долгое молчание. - Нэнька-Украйна нас предала" (с. 165).

Как мы помним, "Мать-Россия" тоже предала своих.

В книге Бершина поражают описания позорного, трусливого поведения военнослужащих Российской армии, поведения, не достойного не только солдат и офицеров, но и просто мужчин, и вызванного соблюдением приказов, отданных в Москве военной "номенклатурой", армейской бюрократией:

"- Война эта - глупая, непрофессиональная, - несколько высокомерно комментирует командующий 14-й армией генерал Юрий Неткачев: - Не умеешь воевать - не берись.