- Но может быть, мы живем в разных мирах?

- Ну что ты такое говоришь? Мир един. Не может одна его часть взорваться, а другая - существовать, как ни в чем не бывало" (с. 14).

Побывав в Приднестровье, под обстрелом, под пулями и снарядами прозападных молдавских фашистов, насмотревшись на убийства, на трупы мирных жителей, столкнувшись с предательством своих сытых и осторожных сограждан мужского пола (которые довезли Мэри только до Одессы, а в Приднестровье, где пули летают, конечно, не поехали), Мэри кое-что, надо признать, поняла (не зря же она и дома отличалась от других!):"- Нет, наши никогда ничего не поймут: наше неторопливое спокойствие, наша размеренная и со всех сторон правильно организованная жизнь может быть вредной. Она отучает думать. Они совсем не хотят думать" (с. 123).

Кстати, и последствия этой поездки Мэри небезынтересны: "Получила повышение по службе. Она теперь заведует целым информационным отделом на телевидении. Мартин пишет, что ею очень довольны, но сам он порою ее не узнает. Стала, говорит, жесткой, ничего, кроме работы, знать не хочет и почти ни с кем не общается" (с. 190). Похоже, Мэри теперь гораздо лучше понимает, по каким законам функционирует западный мир, - и решила жить в соответствии с этими законами.

Не случайно Бершин поместил в книге рассказ о том, как он забрел однажды с немецкой провожатой Гезой в Гамбурге в бывший еврейский квартал. "До 1933 года в этом районе Гамбурга проживало 9000 евреев, а после 1945 года в живых осталось 300. И я, прочитавший к тому времени килограммы книг о фашизме и геноциде, вдруг в очередной раз понял, что ничего не могу понять.

- Геза, - сказал я, - я все про это знаю, но все равно ничего не понимаю. Я все знаю, но не понимаю, как люди, обычные обыватели, могли спокойно смотреть на то, что истребляют их соседей. Как это происходило?

- Постепенно, - ответила мудрая Геза. - Мы, немцы, вообще, народ неторопливый и обстоятельный: Объявили, что: их (евреев. - А.Т.) квартиры, дома, лавки, магазинчики можно занимать. Дело благое. Составили списки. Все поделили честно. В строго установленном порядке. О судьбе бывших хозяев, как правило, не задумывались. Мы народ законопослушный: Конечно, после войны: многие: возмущались, клеймили Гитлера. Но, заметь себе, даже после этого никто бесплатно приобретенной собственности не вернул" (с. 89-90).

Если вы сочтете, что эта история играет роль притчи, вы будете правы: сегодня нацисты - это ТНК, западный капитал, а мы все, рядовые жители "третьего мира" - евреи, подлежащие грабежу, эксплуатации и истреблению. Мир, в котором мы живем, - Четвертый Рейх. А наша родина - Аушвиц.

***

Но Бершин встретил на Западе людей, которые были еще хуже, чем западные буржуа. Разумеется, это были наши эмигранты. Коллаборационисты всегда хуже оккупантов. Во II Мировую наши полицаи - русские, украинские, белорусские, прибалтийские - были куда подлее и омерзительнее, чем немецкие, итальянские и румынские оккупанты. Не давая эсесовской клятвы, не проходя страшного и, видимо, постыдного обряда посвящения в СС, они вели себя как эсесовцы, а то и хуже.

Так и теперь: "Осенью 1993 года в Германии, выступая перед нашими бывшими соотечественниками в гамбургском театре "Монсум", я сделал потрясающее открытие: оказывается, они, определившись вроде бы со своим выбором, не могут быть свободными и счастливыми без подтверждения того, что мы, оставшиеся в России, несвободны и несчастливы. И я, именно я должен был укрепить их в их выборе и их отречении, рассказывая об ужасах и мерзостях постсоветского бытия. Информация очевидца была не нужна. Правда была не нужна. Вернее, нужна была лишь та правда, которая оправдывала их выбор. Ужасов и мерзостей у нас действительно к тому времени хватало. Но я, как человек упрямый, ни за что не соглашался быть их адвокатом на том судьбоносном для них суде, где они сами же себя и осудили. Я пытался говорить всю правду. И они потеряли ко мне всякий интерес" (с. 109).

Ничем не лучше оказались и отечественные либералы, пышно (и незаслуженно) именовавшие себя "демократической интеллигенцией" и ставшие добровольными пособниками молдавского фашизма.

Одни из самых ярких строк в книге "Дикое поле" - это строки, посвященные непосредственно молдавским либералам, художественной "демократической интеллигенции" Молдавии, портреты этих либералов и демократов, которые, в отличие от российских собратьев, сразу и неприкрыто продемонстрировали свою фашистскую сущность. "Поэтесса Леонида Лари (она же Любовь Йорга) в 1989 году тоже стала народным депутатом СССР. Во время предвыборной кампании она провозгласила: "Пусть у меня будут руки по локти в крови, но я вышвырну оккупантов, пришельцев и манкуртов за Днестр, я их выброшу из Транснистрии, и вы - румыны - настоящие хозяева этой многострадальной земли, получите их дома, их квартиры вместе с их мебелью: Мы их заставим говорить по-румынски, уважать наш язык, нашу культуру:" Повторяю: именно с этой программой она пришла в Верховный Совет СССР" (с. 68).

Бершин описывает одно реальное событие - событие откровенно шизофреническое, словно вынырнувшее из оккультного бреда времен нацистской Германии: "Перед памятником свершается обряд бракосочетания. Им руководил православный священник. Уже не совсем юная невеста красовалась в роскошном белом платье под фатой. Рукава некоторых людей из ее окружения были украшены расшитыми национальным орнаментом полотенцами. И только жених не был ничем украшен. Он стоял с сумрачным и неприступным видом, видимо не до конца понимая, что происходит.

А происходило вот что. Молдавская поэтесса Леонида Лари, заявив, что возрождение нации дороже собственных детей, развелась со своим русским мужем, с которым нажила двоих ребятишек, и решила выйти замуж за памятник Стефану Великому. Толпа все воспринимала всерьез. Священник (как позже выяснилось, это был не просто священник, а еще и депутат Верховного Совета СССР по фамилии Бубуруз) постучал обручальным кольцом по постаменту, затем надел это кольцо на палец Леониде и объявил "молодых" мужем и женой. Толпа радостно приветствовала новую семью. Оркестр исполнил свадебную молдавскую мелодию" (с. 67-68).

Наивный Бершин "не выдержал и засмеялся. И в ту же секунду ощутил страшный удар в лицо. Даже не успел сообразить, кто его нанес. В глазах потемнело" (с. 68).

Многие (и в частности, многиеакадемические научные сотрудники) у нас "забывают" (убежден, что вполне сознательно и небескорыстно), как опасна посредственность, как страшен "средний человек", пресловутый представитель "среднего класса", мелкий буржуа, обыватель, почти незаметный до тех пор, пока ему не представится возможность показать, на что он способен. В Молдавии посредственность, как всегда у фашистов, получила такую возможность: "Те, кому не дано было свидетельствовать, свидетельствовали. Те, кому Господь не дал таланта, равного таланту Гете или Толстого, сами назначали себя гениями. А тот, кто попытался усомниться в их гениальности, стал врагом: Народный Фронт, скроенный по образу и подобию КПСС, исповедующий животный национализм, возглавили, как это ни печально, писатели и журналисты - И. Хадыркэ, Г. Виеру, Д. Матковский, А. Цуркану, В. Нэстасе, Л. Лари. Участвовал в пропагандистских акциях, к моему глубокому сожалению, и Ион Друцэ" (с. 72). "И это они, писатели, придумали и напечатали в газете "Цара" "Десять заповедей бессарабского румына", словно переписав их у идеологов фашистской Германии. В этих заповедях проповедь национальной исключительности приобретает уже гротескные формы. Одна из самых забавных гласит: "Не торопись связывать свою судьбу с человеком другой нации. Скрещивание улучшает лишь породу животных. А людскому роду вред наносит"" (с. 73).

Бершин попытался, правда, объяснить все происходившее как-то нелепо: дескать, "многолетняя политика искусственного выращивания национальных литератур наконец-то дала свои плоды. Те, кому внушили, что они должны писать, написали. Стихи и проза большинству из них не принесли всемирной славы. А ведь так хотелось. Впрочем, хотелось, видимо, не изнурительного литературного труда. Хотелось стать глашатаями народной воли. А слово здесь, конечно же, лучший помощник" (с. 72-73).

А ведь дело вовсе не в "выращивании национальных литератур" и не в "назначении гениями" по разнарядке. С русскими писателями, положим, было то же самое, хотя никто их, как некую "национальную литературу", искусственно не выращивал. Дело в том, что эта "творческая интеллигенция" была "творческой интеллигенцией" лишь по официальному названию, на самом же деле она была чиновничеством (то есть интеллектуалами, клерками, узкими специалистами по вопросам литературы, или живописи, или театра, и т.п.). А интеллектуалы, чиновники всегда и везде обслуживали интересы власти, правящих классов и слоев - это их, интеллектуалов, клерков, социальная функция, они больше ничего и не умеют. Как только власть в лице советской партгосхозноменклатуры сменила установки (на "национальную независимость", на "общечеловеческие ценности", на "рыночное хозяйство" - то есть на национализм, либерализм (буржуазную идеологию), капитализм) - интеллектуалы мгновенно "перестроились" и сменили лозунги. А сама власть осталась прежней. Люди остались прежними. И поведение интеллектуалов осталось прежним: лизать. И отношения между властью и интеллектуалами тоже, разумеется, остались прежними.

Удивительным образом Бершин этого не понимает. Хотя ведь сам пишет: "Большинство молдавских "фронтистов" были членами КПСС. Их президент Мирча Снегур вообще дослужился до секретарей ЦК, а тот же Хадыркэ до последнего возглавлял партийную организацию Союза писателей Молдавии" (с. 75). И таких примеров в книге много. Вот, скажем, актер Михай Волонтир, звезда масскульта советских времен - фильма "Цыган", особенно любимого советскими женщинами-мещанками. В молдавском парламенте "с буквально перекошенном от злобы лицом он не мог говорить ни о чем, кроме "проклятых русских оккупантов". Провинциальные приднестровцы смотрели на него во все глаза, не позволяя себе поверить, что их кумир - их враг" (с. 81). Упорное замалчивание российской "демократической прессой" и российскими официальными СМИ событий в Молдавии очень помогло, как выяснилось, этому фашиствовавшему актеру: "Поразивший в свое время приднестровских депутатов гневными речами о русских оккупантах Михай Волонтир по-прежнему живет в Бельцах. Фильм "Цыган" продолжают показывать по российским телеканалам, и: улыбка Волонтира все так же чарует россиян. Совсем недавно актер очень серьезно заболел, ему нужна была срочная операция. Но конечно же не было денег. И вся Россия - не Молдавия и не Румыния - вся Россия собирала деньги на операцию любимому актеру. И собрала. И операцию сделали в Петербурге" (с. 189). А зря. Знали бы русские сердобольные бабы - поклонницы Волонтира о его ненависти к "русским оккупантам" и о разжигании им фашизма в Молдавии - разве стали бы они собирать ему деньги? Думаю, нет. Так бы и подох. Жаль, что этого не случилось. Вот она, мощь средств массовой информации. Если так дальше пойдет, мы скоро дождемся того, что наши граждане будут сами приводить своих детей к растлителям-садистам, те на глазах родителей будут детей насиловать, а затем убивать, а обработанные СМИ родители будут садистам в ноги кланяться да приговаривать: "Ой спасибочки, родные, уважили, ах, как уважили!".

Как действует на сознание людей "промывка мозгов" фашистскими "демократическими СМИ", рассказал и сам Бершин: "Я решил зайти в журнал "Кодры" к своему давнему знакомому, поэту Рудольфу Ольшевскому. Узнав, откуда я прибыл, Рудик позвал к себе в кабинет каких-то журналистов. Среди них был писатель Николай Савостин. Через несколько минут разговора я все понял: здесь ничего не знают. Информационная блокада сделала свое дело. Мне рассказывали, что Россия напала на Молдавию, что 14-я армия хочет захватить Кишинев, что в Тирасполе - сплошь коммунисты, рассказывали, естественно, и о "руке Москвы". Словом, весь стандартный набор. О Дубоссарах, Григориополе, Цибулевке и не слышали. Зато показали обращение к жителям республики известного композитора Евгения Доги:

"Интернационалисты, приехавшие сюда, сами не зная откуда, - писал Дога, - пытаются разлучить нас с родителями, сестрами и братьями, с могилами наших предков: А кто же они, эти иваны, не помнящие родства, так называемые русскоязычные? Единственное, что у них осталось, - это исковерканный язык: Вы же, лидеры Приднестровья, занявшие руководящие посты путем лжи и обмана, с помощью угроз в адрес честных людей: что вы защищаете, чего вам не хватает, что вы еще хотите от нашего бедного крестьянина: Вы вошли в построенные им дома: Сегодня вы лишаете его света, угля, пенсии, если он не согласен быть предателем своего народа и поднять руку на так называемую приднестровскую (именно с маленькой буквы. - Е. Бершин) республику, созданную по вашим неосталинистским воле и желанию:"

:Привезенным мной фотографиям с растерзанными людьми, изнасилованными девочками, расчлененными трупами - не верили. Заявлению съезда молдаван Приднестровья - не верили. Ничему не верили, кроме официальной пропаганды. Что-либо рассказывать было бесполезно, потому что и мне - не верили" (с. 148-149).

Впрочем, не обошлось и без типичной трусости интеллектуалов: "- Я все понимаю, - выведя меня в коридор, сказал Рудик, - но очень не хочется верить" (с. 149).