Частные случаи подобных эксцессов со стороны властей, какими бы страшными они ни были, имеют меньшее значение, нежели та атмосфера беззакония, насилия и административного садизма, которая настолько давит на все население, что даже самый безобидный гражданин чувствует себя вечно подвергнутым произволу и террору:
: Так называемый большевизм в Бессарабии, как и реальный бандитизм, свирепствующий в некоторых провинциях, являются в большей части прямым результатом особого режима, под которым столько времени ведет свою горькую жизнь эта несчастная провинция.
Никакой народ не может безропотно подчиниться режиму, при котором любое его право не признается и не уделяется никакого средства законной защиты:
Сир! Нынешний режим в Бессарабии не может быть сохранен! Бессарабия не может и не желает больше его терпеть!: Народ Бессарабии в отчаянии!" (с. 48-49).
Одна из самых интересных тем, неожиданно (вроде бы) возникающих в книге Бершина - тема Запада и, в частности, отношения Запада и западных СМИ к событиям в Молдавии и Приднестровье, то есть, называя вещи своими именами, пособничества "демократического Запада" молдавскому фашизму.
Наивный поэт и тогдашний сотрудник "демократической" "Литгазеты" Бершин, чувствуется, был сильно травмирован циничной и подлой позицией официальных представителей "цивилизованного мира": ":поведение западных наблюдателей в Приднестровье поражало. Мне довелось как-то проехаться с одной из групп, откомандированных сюда ООН. Ни разбомбленная школа в Григориополе, ни уничтоженный детский сад, ни разрушенные дома на них никакого впечатления не производили. Может быть, и производили, но в итоговых документах это не находило никакого отражения" (с. 31). Еще одно наблюдение того же трогательного единства "демократического западного мира" с молдавским фашизмом: "Миссия ООН требовала доказательств, хотя доказательства вопили из каждого разрушенного дома, из каждой свежей могилы. Предоставленные : документы и фотографии в расчет не принимались. Орущие, умоляющие спасти их бабы на дубоссарской площади у горсовета - тоже. Не успели выйти на улицу - начался минометный обстрел города. Миссия ООН спряталась в подвале. Мы остались на поверхности. Привыкли. Когда обстрел закончился, миссия вылезла с хмурыми лицами. Комментировать ничего не стали. Потребовали охрану и уехали по : объездной дороге, недовольные тем, что опять придется глодать пыль" (с. 181).
Сам Бершин, чуждый классовому анализу, попытался было объяснить это постыдное поведение Запада предубеждениями, готовыми идеологическими клише: "Приезжали с готовым штампом в головах: Плохие - хорошие. Коммунисты - демократы. Оккупанты - борцы за свободу" (с. 31). Но в процессе этого "объяснения" Бершин вдруг сам, без посторонней помощи "вырулил" на верное понимание: все дело в выгоде, в деньгах, в доходах, в имуществе, в возможности колонизации постсоветского пространства и его неоколониальной эксплуатации: "И самое главное: выгодно - невыгодно. Эта полоска земли, население которой не желало забывать о своих корнях, о своем языке, о своем происхождении, была невыгодна" (с. 31). То есть, понимаете: если "демократическому Западу", политику которого так любят у нас воспевать разные "птенцы гнезда Гайдарова" и реликты времен Козырева (вроде Караганова), будет экономически выгодно во всем "третьем мире" насадить фашизм - Запад это сделает.
Здесь Бершин, когда он говорит о приднестровцах, не желающих забывать о своих корнях, языке, происхождении, внезапно совпадает (кто бы мог подумать?) с субкоманданте Маркосом, говорящим то же самое о восставших индейцах Ланкандонской сельвы (см., в частности, его "7 деталей мировой головоломки" в книге: субкоманданте Маркос. Другая революция. Сапатисты против нового мирового порядка. Б.м., 2002).
Действительно, восточноевропейское и постсоветское пространство - это такой огромный лакомый кусок собственности и природных ресурсов (а следовательно, и прибылей), что ради него капиталистический Запад смело закрывал глаза на любые им же провозглашенные идеологические принципы и поддерживал каких угодно фашистов - лишь бы эти фашисты были фашистами прозападными, согласными на то, чтобы заводы, фабрики, банки, дороги, земельные угодья, месторождения в их странах принадлежали именно западному капиталу. Так было не только в Молдавии, но и, например, в Югославии (см. мою статью Экономические причины Югославской войны).
Поэтому любые преступления своих, карманных фашистов пресловутое "мировое сообщество" просто-напросто не замечало: "Добоссары оказались блокированными. Погибшие исчислялись уже многими десятками. Немало было раненых, в том числе детей, потому что артиллерийским обстрелам подвергались не только боевые позиции, но и сам город. На окраинах шли полномасштабные бои с применением минометов, реактивных установок, пушек, бронетехники. Канонада не стихала. Но ее никто не слышал. То есть ее никто не хотел услышать. Дубоссарцы делали громкие заявления, которые начинались и заканчивались воплем "Помогите!", но заявления эти никуда не доходили. Мир: спокойно взирал на то, как убивают жителей маленького города" (с. 137).
В точности так же вел себя "цивилизованный мир", пресловутое "мировое сообщество" в двух Югославских войнах (во второй Запад просто осуществил агрессию против "непонятливого", то есть не желающего отдать имущество западному капиталу, сербского руководства). Международный трибунал в Гааге вешает на Милошевича и вообще на сербов всех собак, но самые крупные преступления прозападных хорватских фашистов-усташей этим трибуналом даже не расследуются. Я имею в виду расправу над сербским населением в треугольнике Винковцы - Нашице - Славонски-Брод, где "бесследно исчезло" от 8 до 11 тысяч сербов, уничтожение 6 тысяч сербов в районе Ливно и Оджака, расправу над 3 тысячами сербов из Адриатической Хорватии, над несколькими тысячами в районе Осиека и Вуковара, где сербские власти (когда они смогли отбить эти территории у хорватов) обнаружили массовые захоронения еще не разложившихся трупов со следами изуверских пыток - в том числе трупы детей и беременных женщин (там, кстати, тоже любили вырезать и выжигать на телах кресты и разные надписи, в частности, "С нами Бог" - у христиан есть традиции и христиане эти традиции свято блюдут) (см.: Дом Союзов, 1993, № 5. С. 11-12).
Безупречная тактика Запада себя оправдала: сегодня независимая Молдавия (помните, какой процветающей была эта республика в 70-80-е гг. в СССР?) уверенно претендует на статус самой нищей европейской страны, молдавскими женщинами забиты все западные бордели, в Молдавии процветает такой изуверский "бизнес", как продажа своих органов для трансплантации - но зато экономика Молдавии полностью контролируется западным капиталом. "Ее обнищавший за десятилетия независимости народ, расползаясь по миру в поисках заработка и куска хлеба, уже готов говорить на любом языке - лишь бы выжить: Вся внешняя и внутренняя политика ведется под присмотром различных международных организаций. Направление реформ определяется со стороны. Даже собственный бюджет принимается под диктовку Международного Валютного Фонда" (с. 65). Еще немножко о последствиях "романа" независимой Молдавии с Западом: "Крестьяне из молдавских сел, в том числе из Кочиер и Кошницы, оставшихся под юрисдикцией Молдавии, сотнями приходят в Дубоссары и просят хоть какой-нибудь работы на полях. Без денег. За продукты" (с. 188).
Но Бершин не ограничивается только отношением Запада к приднестровскому конфликту. Это - лишь часть темы, более широкой и более важной: темы моральной и духовной деградации западного мира (точнее - капиталистического общества вообще).
До того как Бершину удалось поездить по Западу, он, естественно, разделял все иллюзии и предрассудки своей среды и своей газеты. Столкновение с реальностью разбило эти иллюзии вдребезги и заставило Бершина, к его чести, преодолеть предрассудки. Это не так просто, как можно подумать. Мы знаем массу людей, которые предпочли не говорить правды о Западе, а извлекать доходы из своей лояльности к Западу (примеры: тот же Сергей Караганов или Мариэтта Чудакова), а то и просто продаться (как Константин Боровой, ставший главным редактором журнала "Америка", то есть, называя вещи своими именами, купленный администрацией США, получающий деньги от американского правительства за пропаганду американской политики и американского образа жизни; другой пример - Андрей Козырев, вдруг введенный в руководство одной из американских корпораций; впрочем, поговаривают, это всего лишь форма оплаты администрацией США услуг Козырева в бытность его министром иностранных дел России).
Конечно, попав на Запад, Бершин не смог не заметить презрительно-снисходительного отношения среднего западного человека к выходцу из Советского Союза - как к существу "второго сорта", отношения, к тому же отягощенного мещанской ограниченностью, мещанским невежеством и расистскими предрассудками: "Первые полчаса, как правило, они разговаривали очень настороженно, предлагали выпить водки и очень удивлялись, когда я отказывался. Потом настороженность сменялась любопытством, а то и удивлением: надо же, человек из страны кромешного коммунизма и пьяных медведей спокойно шпарит по-немецки, причем на любые темы" (с. 17-18). Дело доходило до того, что бедного Бершина рассматривали как некую диковинку, экспонат кунсткамеры, на который стоило специально поглазеть. Однажды в Гамбурге Бершина пригласили в гости к "крупнейшему строительному магнату, никогда близко не видевшему русских" (с. 18). То есть Бершину пришлось выступать в унизительной роли циркового уродца или редкого зверя из зверинца. Удивительно, но сам Бершин тогда не понял унизительности этой ситуации!
Осмысление опыта, однако, привело Бершина к показательным выводам: "Тогда, в 1989-м, я много не понимал в этом мире. У нас были совершенно разные ценности: многие из их ценностей вскоре к нам пришли. А вот наши к ним - нет. Резала глаза некоторая снисходительность, нетерпение. Из последних сил там ждали, что мы наконец откажемся от своего прошлого. Не только от советского. И еще читалась готовность - помочь в этом. Если сами не сумеем - нам помогут, не считаясь с затратами. Позже мне довелось увидеть эту "помощь", когда молдавское правительство каждый свой шаг сверяло с западными советниками" (с. 18).
А что же это за "их ценности"? Что это за "их" образ жизни? "Ценность настоящей, а не прикладной литературы на Западе давно нивелирована. Она интересует только специалистов" (с. 69). Нормальный поэт Бершин прекрасно понимает патологичность, ущербность такого общества - и восторгов у него это зрелище, естественно, вызвать не может. Хотя он и демонстрирует иногда почти неприличную наивность: "Мне было интересно, популярен ли еще в Германии мой любимый Рильке.
- Кто это? - повернулся магнат к жене. Та пожала плечами.
Тогда я прочел несколько строк, которые хозяина дома явно насторожили. Он тут же куда-то позвонил и велел к завтрашнему дню доставить ему Рильке. А я так и не понял: может быть, он думает, что Рильке жив и его можно позвать в гости так же, как меня?" (с. 18).
Бедный Бершин! Он никак не может поверить, что этот самый "крупнейший строительный магнат" действительно не знал ничего о Рильке (а зачем ему? - это же не курс акций!) и был свято уверен, что этого странного Рильке можно найти и что этот Рильке явится как миленький, если ему заплатить. Как "девочка по вызову", как проститутка. Магнат (очень жаль, что этого не понял Бершин) воспринимает литературу (и культуру вообще) как разновидность сферы услуг, подобно ресторану, или бассейну с гидромассажем, или педикюру, или стриптиз-шоу. Он, собственно, и Бершина точно так же воспринимал.
Сытое самодовольное мещанское западное общество понимает под "культурой" соблюдение определенных ритуалов (правил этикета, в частности) и накопление, нагромождение материальных ценностей. Поэту Бершину это, естественно, как всякому нормальному человеку, дико, чуждо и непонятно: "Зачем нужна эта груда неодушевленного, обездуховленного злата? Из любви к злату? Кому был бы нужен Париж без Лувра, без собора Парижской Богоматери, без влюбленных на берегах Сены? Может быть, я ошибаюсь? Может быть, в огромных состояниях существует нечто само по себе возвышающее душу? Нет: Из этого омута не выбраться" (с. 35).
Так прозревают честные, но заблуждавшиеся интеллигенты. И вполне нереволюционный и совсем не похожий на какого-нибудь западного левака, твердящего, как заклинание, "социализм или варварство", Бершин вдруг понимает, что западное капиталистическое общество - это общество, где человек - всего лишь "приложение к собственной бензоколонке" (с. 98), и что "религией этого общества стали расчет и выгода". А Бершин полагает, что мир, чьей религией стали расчет и выгода, "не выживет" (с. 34).
В книге есть показательный образ немецкой тележурналистки Мэри. В своей сытой, зажравшейся, отупевшей от обжорства, равнодушной Европе Мэри была явным исключением. "Ей было интересно абсолютно все - от литературы до политики" (с. 18). Но и Мэри поначалу демонстрировала некую снисходительно-барскую сытую непонятливость:
"-Я этого не понимаю, - скажет : Мэри по телефону, перед тем, как решится на поездку (в Приднестровье. - А.Т.). - Почему ты решил, что уже все взорвалось и мы летим в разные стороны? Я этого совсем не ощущаю. У вас, у русских, какое-то странное отношение к миру, вы все время думаете об апокалипсисе. Спроси у любого прохожего на набережной Рейна - он ничего такого не чувствует. Мир совсем не такой, каким ты его представляешь.