Цветков четко отделяет постмодернистскую культуру, «призванную обслуживать классовые запросы буржуазии», от «революционного искусства», которое он называет освобождающим искусством: «Культура в мировом супермаркете играет роль презерватива, напяливая который, буржуа страхуются от всего нежелательного, т.е. от вторжения. Культура на рынке – это всего лишь средство ограничения желаний, условия тотальной эксплуатации человечества капиталом. Коммунизм для жителей планетарного супермаркета подобен лунной изнанке – никто ее не видел, только избранные случаем знают ее, для остальных в продаже неубедительные лунные глобусы и малодостоверные фотографии с явной ретушью, которые модно вставлять в видеоклипы обслуживающих рок-групп. Большинство людей, занятых изготовлением обслуживающего искусства, боятся понять, что художник, чтобы победить, должен сделать искусство освобождающее. Художник должен отказаться от навигации в мире арт-мире, он сам будет полюсом, организующим навигацию. Такой художник становится Сталиным в Кремле вызванных им образов.
Освобождающее искусство холодное, острое и зеркальное, как штык. Но главное в освобождающем искусстве: оно направленное, готовое к поражению цели, а не к рыночной инновации. Неизбежная в наступающем веке планетарная гражданская война требует от искусства стать опасным, а по-настоящему опасным оно становится, когда автор осознает встречу, пересечение радикального арта с антисистемной политикой» (там же, стр. 125).
С нарочитой брезгливостью Цветков спрашивает: «Разберитесь, какое меню вам подают на тарелках спутниковых антенн и есть ли разница между этими тарелками, установленными на ваших балконах, и тюремными мисками, прикованными к столам?» (там же, стр. 128).
Цветков, сам в первую очередь художник, провозглашает примат действительности: революционная практика, говорит он, выше искусства – искусства вообще, а не только постмодернистского псевдоискусства: «Искусство не так уж ценно, как хотелось бы кураторам Архива, оно – набор паролей, которые нужно запомнить, но еще важнее забыть, иначе вы застрянете на границе, как нерастаможенный груз» (там же, стр. 112). Цветков так мотивирует приоритет революции перед искусством: «Искусство намекает человеку, что он может прикоснуться. Революция настаивает на необходимости этого опыта, делает иррациональное из возможного – обязательным. Искусство – взгляд. Революция – шаг» (там же, стр. 16). Буржуазное «искусство», «искусство» постмодернистского «общества зрелища», по Цветкову, это не более чем официально одобряемый наркотик, отвлекающий людей от реальности и подменяющий реальность миром иллюзий – для того, чтобы эксплуатируемые и ограбляемые не восставали против тех, кто их эксплуатирует и грабит: «Зрелище это капитал, концентрированный до такого состояния, что он уже становится наглядным, видимым и вовсе не обязательно массовым образом. У каждого есть шанс отказаться от зрелища ради действительности. Опасно путать естественность и действительность. Зрелище держится за счет естественности, лишь иногда нарушая это правило ради обнажения приема и одновременно ради его усложнения. Революция обращается к действительности. Революция сегодня единственное доказательство существования действительности, но доказательство, не оставленное нам как данность, как благотворительность, а предложенное как возможный шанс» (там же, стр. 18).
Освобождающее же искусство, с точки зрения Цветкова – это уже не искусство в собственном смысле слова, это – социальная практика, революционное действие: «Сегодняшний авангардный художник не запирается в сквоте, он направляется в замолчавшие из-за бессрочной стачки цеха какого-нибудь гиганта и вместе с рабочими ставит там мистерию «Государство и революция», разработанную режиссером Ульяновым на озере в шалаше. Вход бесплатный. Не явившихся просим не обижаться. Никакой игры. Все настоящее» (там же, стр. 128).
Цветков открыто прокламирует свою классовую позицию. Он не собирается убеждать всех, зная, что это невозможно. Он обращается к тем, кто находится с ним по одну сторону баррикады, и к тем, кто должен логикой событий быть с ним по одну сторону: «У рабочих украли речь. Они не распоряжаются знаком, хотя и изменяют означаемое. Пролетарий не в состоянии сам сделать свою спецовку, свою манеру, свою терминологию модной, не в состоянии выразить непобедимую метафизику забастовки, придать статус артефакта и классового символа обыкновенной отвертке, при помощи которой стильно, например, выколупывать булыжник из Красной площади и посылать его властям как декларацию о намерениях. Работающему некогда. Необходим художник, способный преодолеть отчуждение, т.е. способный увидеть в себе такого же пролетария, необходим до тех пор, пока пролетарий не бросит работать на классового врага и не протянет пролетарскому художнику руку, чтобы вместе творить восстание» (там же, стр. 127). Цветков откровенно презирает трусость и конформизм обывателя, мелкого буржуа – и пишет об этом очень ярко: «Когда пылает ваш дом, у вас есть две возможности – бежать из дома или сгореть вместе с ним, но большинство людей, известных мне, пытаются убежать из огня, оставаясь в доме. Их «жизнь» есть отчаянное метание по огненным комнатам в надежде убежать, не убегая. Они хотят остаться, но не погибнуть. Поэтому их и забирает отсюда смерть, когда надежд на то, что они выберут одно из двух, более не остается. Смерть тушит пожар» (там же, стр. 108). Обывателя он называет «рабом», бойца будущей социальной революции – «партизаном». Именно так, по Цветкову, будет выглядеть завтрашнее противостояние: раб – партизан: «Кто такой раб? Тот, чьи самые яркие впечатления связаны с деньгами и сновидениями» (там же, стр. 109); «Если вы сделали что-то только ради денег или безопасности, значит, вам не за чем было рождаться. Если вы партизан, значит, вы фальшивая купюра в их кассе, несущая невидимый знак, сводящий их с ума, фальшивая купюра из тех, которые обанкротят все их благополучие, однажды дружно обнаружившись во всех карманах и на всех счетах» (там же, стр. 102).
При этом Цветков не собирается вступать в какую бы то ни было теоретическую полемику с «классовым врагом», считая это заведомой потерей времени: «Если такие советы кажутся вам хулиганскими, идиотскими и подрывными, значит, вы ездите на «джипе», в кармане у вас кредитная карта, а в холодильнике ананасы с рябчиками. Извините, я не к вам обращаюсь. Для остальных: стоит ли чего-нибудь жалеть, ведь это все давно уже не ваше, а кем-то приватизированное, и назад вам без боя никто ничего не отдаст» (там же, стр. 73). Пока вы занимаетесь бесконечными словопрениями с классовым врагом, убежден Цветков – вы безопасны, и классовый враг вас не только не боится, но и не уважает. И лишь когда вы переходите к действиям, угрожающим доходам, социальному статусу, самой жизни классового врага – вы вырываетесь в реальность из навязанной вам противником игры: «Либеральные журналисты предпочитают видеть в анархистах нечто вроде уличных обезьянок до тех пор, пока речь не идет о похищении их детей, разоблачении их доходов и отстреле их весьма не либеральных хозяев» (там же, стр. 120).
По мнению Цветкова, буржуазное общество предлагает наемному работнику заведомо невыгодную и унизительную социальную роль, монотонную отупляющую «жизнь» в обмен на призрачные гарантии минимальной стабильности. Партизан – это тот, кто отказался играть по чужим правилам и жить такой псевдожизнью: «лучше стрелять из автомата и падать на ходу из машины, чем стоять у станка или сидеть у клавиатуры» (там же, стр. 121); «Государство насильно удерживает в живых большинство населения, но не всех. Государство занимает у большинства их жизни, чтобы «обезопасить» их. Попробуйте изъять у государства свою жизнь обратно. Этот банк никогда не возвращает вкладов, ограничиваясь символическими процентами. Партизан – тот, кто выкрал свою жизнь из банка. Этого можно добиться только с помощью взлома, нападения, штурма. Никогда при помощи махинаций» (там же, стр. 118). Цветков констатирует: реальность, увы, именно такова: либо ты живешь в псевдомире – и работаешь на буржуа, либо ты из наркотического дурмана вырываешься в реальность – и тогда у тебя нет иного пути, кроме пути вооруженного сопротивления, социальной революции: «В негативных категориях талант к революции можно определить как отсутствие жалости к себе и другим. В позитивных – возможность взглянуть на реальность снаружи» (там же, стр. 109).
Цветков настаивает на необходимости новых революционных практик, на радикальном разрыве с тред-юнионистско-социал-демократическо-коммунистической традицией легальной массовой деятельности как традицией, откровенно себя не оправдавшей: «Революционер – это субъект, переживший разрыв общественного договора, тем самым он становится аморальным с точки зрения институтов современного общества, т.е. революционер имеет санкционированное новым коллективом и осуждаемое старым коллективом право на любые формы социальной мимикрии ради необратимого уничтожения таковой как явления» (там же, стр. 14); «Голосовать глупо. Если бы выборы что-то меняли, их бы на всякий случай запретили. Ходить на оппозиционные митинги, слушать там чужих взрослых людей, мечтающих рулить историей и купаться в шампанском, – глупо. Их преобразования отличаются от революции тем же, чем «секс по телефону» отличается от ночи, проведенной с любимой.
Купить пистолет и распылитель. Пистолет для самообороны, а распылитель для превращения скучных городских стен в наглядные пособия» (там же, стр. 23).
Новые революционные технологии, говорит Цветков, дезорганизуют врага: «Протест – это когда ты, не стесняясь, называешь врага его именем. Никакие соображения «стратегии» больше не мешают. Сопротивление – это когда враг не может знать, не может назвать твоего имени, потому что такого имени в его лексиконе нет, когда ты не оставляешь врагу шанса» (там же, стр. 114). У буржуазного государства эпохи постмодернизма просто нет методов отличить партизана от не-партизана – пока тот жив (или социально жив, то есть активен в подполье): «Разрушение есть созидание. Созидание есть восстание. Атака и исчезновение. «Социальный камикадзе» – определят партизана специалисты, ответственные за порядок на кладбище. У него всегда найдется алмазно-чистой ультралевой кислоты брызнуть в глаза фарисеям от социологии, фарисеям от экономики, фарисеям от психиатрии. Фарисей это и есть специалист, т.е. персонаж, для которого метод изучения дороже предмета изучения» (там же, стр. 118). Партизан навязывает буржуазному государству свои правила игры и свою логику: «Антигерой настаивает на вечных методах ведения поединка. Против него не действуют референдумы и импичменты. Он нелегитимен. Героя выбирают. Антигерой приходит сам» (там же, стр. 135).
Цветков настаивает на том, что только путем эксперимента, путем проб и ошибок, совершаемых активным революционным субъектом, можно выяснить, какие методы сегодня действенны, а какие – нет: «Восстание не нуждается ни в каких внутренних причинах, можно назвать сотни “революционных ситуаций”, не разрешившихся ничем, и десятки восстаний, начавшихся без всяких для того “условий”» (там же, стр. 111). Цветков убежден также в педагогической, воспитательной и образовательной роли революции: «Революция – высшая и единственная сегодня форма образования, ибо только она позволяет пережить любому из нас тот истинный (бессловесный, наднациональный и сверхиндувидуальный) опыт, который ранее был доступен человеку в результате инициации» (там же, стр. 7).
Поэтому в книге Цветкова много по сути практических рекомендаций (в конце концов такая книга без практических революционных рекомендаций, в соответствии с логикой Цветкова, была бы именно «искусством», то есть иллюзорной формой деятельности, мусором, просто текстом, то есть чем-то, противостоящим реальности, практике, революции: «Там, где кончается текст, начинается Революция» (там же, стр. 15), – говорит Цветков).
«Как достойно ответить агентам либерализма на столь милом им языке экономических цифр?» – спрашивает Цветков. И отвечает: «До тех пор пока терпеть ваши пикеты, протесты, митинги будет выгоднее, чем выполнять ваши требования, экономические животные вас не услышат и не поймут. Переходите на их язык.
Что может стать источником ущерба? Представьте себе, после вашей демонстрации остаются выпотрошенные ларьки и супермаркеты, персонал этих заведений, как только перепуганная охрана сбежит, с удовольствием поучаствует в вашем праздничном погроме витрин капиталистического изобилия, недоступного «неудачникам». Перевернутые машины «сильных мира сего», разгромленные редакции «четвертой власти», стихийная конфискация банковских хранилищ плюс затраты на лечение милиционеров, секьюрити и прочих псов закона, у которых не хватит солидарности, чтобы держаться подальше от коллективного гнева, которые посмеют преградить вам дорогу со своим жалким оружием» (там же, стр. 67).
Практические рекомендации, конечно, учитывают формальный статус борца. Рабочим Цветков советует активно использовать европейский опыт 60-х – 70-х годов: «Ничто так не отрезвляет лакеев капитала, как ущерб их частной собственности. В Милане составляли списки их имен и клеили на автобусных остановках листовки с описанием сексуальных и финансовых афер своих боссов. Во Франции начала 70-х директоров модно было запирать в их кабинетах, кормить, но не очень – из расчета средней зарплаты, заставлять слушать записи революционных песен по тысяче раз в день, чтоб слова остались у большого человека в подсознании. В Мане трудящиеся выкрасили владельца-директора в красный цвет тушью и водили по городу с неприличным плакатом на шее – «он трахал не только своих секретарш, но и сто тысяч своих рабочих». В специальных случаях тупого классового упрямства коллективу приходится вывозить виноватого в лес и на некоторое время прикапывать, дабы хозяин вернулся к основам, ощутил тяжесть и реальность почвы и принял сторону прикопавших его рабочих» (там же, стр. 71). У студентов и школьников, естественно, другие возможности: «Если вы студент, т.е. человек, мнящий себя образованным, вам не составит труда адаптировать «шантажистский» тип поведения в своих условиях. Вспомните школьную пору. Вымазанные говном ручки дверей и двери, вовремя снятые с петель, взрывы коллективного кашля и насморка, встречающие наиболее реакционных преподавателей, заткнутые тряпкой раковины, телефонные угрозы, паутина из ниток на тропе врага, зажигалка, поднесенная к чувствительному сенсору противопожарной безопасности, и наконец самое действенное – сидячие забастовки в коридорах и оккупация университетов» (там же, стр. 70–71). Рекомендация, обращенная к любому желающему услышать: «Продать телевизор. Это не метафора, а реальные деньги, на которые можно купить баллончик с настенной краской или обойму-другую патронов. Зачем вам эротические программы, отвлекающие от секса, или фильмы о войне, не оставляющие времени на войну? Не стоит продолжать шоу» (там же, стр. 21). Наконец, обобщение: