«Практическая революционная работа сегодня может иметь много неклассических форм – информационный заговор группы журналистов, создающих в сознании читателей необходимую для Революции популярную мифологию; к такому информационному заговору могут быть привлечены и совсем далекие от Революции репортеры и аналитики, воспринимающие подрывную фальсификацию как «утечку» из «конфиденциальных» источников. Возможны действия в плохо контролируемых правительством регионах – дикие диггеры под землей, телефонные хулиганы, способные обзвонить за день несколько сотен учреждений, хакеры – взломщики и авторы компьютерных вирусов, выводящих из строя оперативные программы и целые базы данных в редакциях, банках и правоохранительных органах. Уличные дестроеры, способные превратить мирную демонстрацию в столкновения с властями и погромы в магазинах. Все эти провокаторы – клетки будущего «нового коллектива». Революция требует личного и ежедневного творчества на основе текущих событий, хлам типа «Поваренной книги анархиста» хорош лишь как пример провокационного бестселлера, но не в качестве пособия. Представьте себе, чем может кончиться в огромном мегаполисе регулярное исчезновение электричества в целых районах и на предприятиях в никому не понятном ритме в течение целых недель (за ритм можно принять переложенный на азбуку Морзе текст какого-нибудь из декретов Ленина или текст песни про «Анархию в Соединенном королевстве», чтобы потом они бессознательно узнавались)» (там же, стр. 11).

Цветков настаивает на глобальном видении революции: «Революция перманентна. Русская попытка октября 17-го закончилась именно потому, что остановилась в неких «исторических» и «географических» границах, т.е. Революция подчинилась истории и потому постепенно исчезла. Если бы, как кое-кто и предлагал, Революция двигалась бесконечно от центра к периферии, то она длилась бы много дольше, и, когда периферия была бы исчерпана, Революция начала бы обратное, гораздо более продуктивное движение – от периферии к центру (время Утопии)» (там же, стр. 15). Он исходит из того, что глобальная революция, провоцируемая самόй неолиберальной глобализацией, уже дает о себе знать в разных точках планеты, просто большинство не хочет пока этого признавать: «Завтрашний ад пока сосредоточен в отдельных аквариумах-гетто, полигонах третьих стран – Курдистане, Сомали, Сербии, Боснии, Чьяпасе, а также в частных обиталищах тех, кому «не повезло». Завтра «не повезет» всем, кто связывал свои надежды с социализированным (кастрированным) большинством, всем, кто планировал что-то, кроме крушения системы. Инфернальные фрагменты «социального ада», трудно поддающиеся коммерческой ретуши, сообщают нам о системе больше, нежели остальные павильоны цивилизации. Демократия скрывает от клиента цену предлагаемых выгод и удобств. Это лекарство, побочный эффект которого гораздо сильнее основного, это – смерть. Военно-промышленная индустрия смерти требует заказа, диктатура закона требует жертв, временные промежутки между конфликтами делаются все незаметней, а число беспокойных зон растет» (там же, стр. 188). Интересно, что тут анализ Цветкова совпадает с анализом многих вроде бы куда более умеренных авторов (ср., например, следующий абзац из статьи Бориса Кагарлицкого в журнале «Знамя», 1999, № 11, стр. 177–178: «…варварство торжествует. Оно проявляется пока на окраинах системы, в России и в Африке, в бывшей Югославии и в Колумбии. Сначала появляются лишь очаги хаоса. Мир всеобщей конкуренции становится миром неуправляемого насилия – в точности в соответствии с представлениями Томаса Гоббса о «войне всех против всех». Любые правила – условны. Желание победить (или отомстить тому, кто обошел тебя) – абсолютно. Оно предопределено логикой самой системы, точно так же как стихия агрессивности является ее неизбежным порождением на психологическом уровне. Выводы психоанализа, сделанные еще в 20-е годы (в преддверии фашизма), подтверждаются опытом последних лет. Бессмысленные региональные и этнические конфликты, распространение оружия массового поражения, рост коррупции, мафии, наркобизнеса – все это пока характерно для периферии. Взрыв национализма – закономерный результат капиталистической глобализации. Масштабы человеческих жертв в Руанде, Сьерра-Леоне и Конго уже вполне сопоставимы с истреблением людей в ГУЛАГе или во время Второй мировой войны, с той лишь разницей, что тогда резня происходила на фоне великих исторических битв, а сейчас – просто так. Курдистан, Чечня, Таджикистан, бывшая Югославия, Колумбия – география насилия постоянно расширяется. Этот всплеск насилия – естественная реакция периферийного общества, лишенного перспектив приобщиться к рыночному процветанию и не видящего ясных перспектив для того, чтобы преобразовать себя на иной основе»).

Но, в отличие от других авторов, настроенных панически, упаднически или эскапистски, Цветков приветствует грядущую социальную катастрофу, зная, что реальное развитие – со сменой систем – возможно только через катастрофы. Поэтому книга Цветкова завершается гимном будущей революции, гимном партизану, гибнущему ради этой революции в бою: «Ворота открыты. Тебя уже ждут первые три участника операции и еще те, чьи портреты висели у вас на стене, и другие, незнакомые пока бессмертные братья. У всех бессмертных есть оружие. Они ходят в солнечной форме, такой же, как теперь у тебя, и руководят отсюда самым серьезным ПОКУШЕНИЕМ. Ты входишь, и светловолосая богиня подает тебе чашу с вином вечной жизни» (А. Цветков, стр. 216).

Чем же вызвана такая популярность книги Цветкова у молодежи? Полагаю, не только ярким, образным литературным языком, каким она написана, но и тем, что она сознательно написана на понятном молодежи языке, зачастую – просто на молодежном сленге, а также и тем, что Цветков фактически переработал, переплавил и адаптировал значительную группу практически неизвестных у нас в стране западных леворадикальных идей и теорий, сделав их таким образом доступными (пусть пока в адаптированном виде) для современного молодого читателя (часто подростка), как правило, не имеющего доступа к источникам на языке оригинала и в то же время изначально не верящего в заранее оплаченную «критику» этих идей советскими профессорами в советское время – критику неумную, некомпетентную и часто основанную на подтасовках, передергиваниях, а то и откровенной клевете. А еще книга Цветкова привлекает молодежь пафосом освобождения, воспеванием подвига самопожертвования, с одной стороны, и трезвым взглядом на мир – жестокий, грязный, несовершенный, заслуживающий уничтожения и, через уничтожение – изменения – с другой.

Думающая и ищущая молодежь за истекшие 10 лет окончательно устала от статей и книг разных профессоров и доцентов, написанных то заумным постструктуралистским языком, то невнятным канцеляритом, и, главное – ни о чем. Да и обращается Цветков не ко всем, а только к тем, кто почувствует толчок в сердце, взяв в руки его книгу и прочитав на обороте обложки:

* * *

Некоторые могут сказать: а стоит ли вообще об этом писать – это же какое-то маргинальное явление!

Но, во-первых, в эпоху постмодернизма маргиналами стали все: в реальность воплотилась предсказанная еще Абрамом Молем в его знаменитой «Социодинамике культуры» ситуация «мозаичной культуры», когда общество распалось на сеть плохо связанных друг с другом маленьких ячеек, в каждой из которых – собственные культурные образцы, эстетические и этические установки и предпочтения. Поэтому сегодня аудитория Цветкова и аудитория, допустим, Льва Рубинштейна вполне сопоставимы (и почти не пересекаются – и от этого не страдают). Более того, можно смело утверждать, что Цветкова читают больше и глубже, чем, допустим, Пригова и Рубинштейна – поскольку известно, что в «Гилею» постоянно приходят по электронной почте отчаянные письма из провинции, авторы которых умоляют выслать им книгу Цветкова (как, впрочем, и субкоманданте Маркоса, Хомского и т.д.). А в магазин «Гилея» регулярно являются из провинции «ходоки» – сплошь очень молодые – с заранее подготовленным списком леворадикальной литературы, которую просили закупить их товарищи (почти всегда – студенты и аспиранты).

А во-вторых, в той же нише, что и Цветков, работает, например, большое число рок- и рэп-групп («Запрещенные барабанщики», «Зимовье зверей», «Навь», «Зона сумерек», «Sixtynine», «Теплая трасса», «Красные пантеры», «Mental Depression», «Эшелон», «Адаптация», «28 панфиловцев» и др.) – и слушателей и почитателей у них немало. В отличие от «официального рока», полностью утратившего свою рóковую сущность и социальный заряд и превратившегося в «попсу» (есть даже специальные термины, описывающие это явление: «рокапоп» и «поп-рок»), эти группы продолжают традицию «музыки бунта» – и потому важнейшим в их творчестве является содержание текстов. А поскольку качество текстов часто очень высокое и сложность их тоже явно «выше среднего», то слушателем выступает именно интеллектуально развитая часть молодежи.

Это социокультурная среда стала складываться – преимущественно из студентов и аспирантов гуманитарных и творческих вузов – только с конца 90-х годов. Какая-то (очень небольшая) часть этой молодежи имела опыт членства (или сотрудничества) с предыдущим поколением левых молодежных групп и организаций (начиная с разнообразных комсомолов и кончая анархистами и экологистами). Какая-то (совсем уже небольшая) часть до сих пор состоит в разных комсомолах (даже в зюгановском СКМ), троцкистских, анархистских и «новых левых» организациях – но практически поголовно с крайним скептицизмом и даже презрением смотрит на эти организации, фактически паразитируя на их материально-технических возможностях. В целом же эта левая молодежь почти брезгливо относится к своим прямым предшественникам – как к проигравшим в борьбе с Системой, интегрированным в Систему в качестве «легальной оппозиции», «оппозиции ее величества» – и (что немаловажно) недостаточно интеллектуальным, откровенно архаичным, устаревшим и недостаточно серьезным, бутафорским.

Это предыдущее поколение левых замечательно охарактеризовал в своей песне «Контркультурный блюз» бард-рок певец Александр Непомнящий, широко известный в среде новой левой интеллектуальной молодежи и оказавший на формирование ее культуры заметное влияние:

Предыдущее поколение левой молодежи, порожденное «перестройкой» и отчасти «постперестройкой», тяготело либо ко «взрослым» левым партиям, либо к западным «интернационалам» (троцкистским и анархистским), существуя часто на их деньги и фактически втягиваясь в их полит-бюрократическую деятельность. Такие молодежные группы есть, конечно, и сегодня (это в первую очередь комсомолы). Но новая волна, волна читателей Цветкова и субкоманданте Маркоса, склонна уже все делать сама. Эти ребята и девушки поняли, что никто, кроме них, не создаст новую революционную культуру. И вот на свои собственные деньги они печатают бюллетени, газеты и журналы – политические, литературные, музыкальные: в Москве – «Скепсис», в Петербурге – «Арт-город», в Альметьевске – «Крамола», во Владивостоке – «Зима будет долгой», в Ярославле – «Ультиматум» и «Тротиловый эквивалент», в Чите – «Час Ноль», в Тюмени – «Мертвый город», в Смоленске – «Духовщина» и т.д.

Эта молодежь все меньше нуждается в «официальной» культуре, все меньше зависит от нее и, следовательно, все меньше контролируется культурно и ментально властью и большим бизнесом. TV эти ребята часто принципиально не смотрят вообще (в одной из песен группы «Навь» ситуация постоянно выключенного телевизора – что само собой разумеется, – который воспринимается как просто дополнительное зеркало, фиксируется (между делом) в строках «С моим отражением в телеэкране сегодня что-то не то»). Между тем, телевидение сегодня – основной канал идеологической пропаганды со стороны власти. В то же время эта молодежь очень много читает и очень много пишет сама. Замечательно и то, что именно в этой среде процент поэтов, музыкантов и художников заметно превышает средние показатели.