Нетрудно, однако, заметить, что этот принцип не соответствовал факту наличия колониальных империй. И действительно, ряд авторитетов (скажем, П. Манчини или Н. Данилевский) отказывались распространять этот принцип на «нецивилизованные народы», а французская политическая мысль упорно отказывалась считать корсиканцев нацией потому, что никогда не существовало отдельного корсиканского государства. К настоящему времени такие представления, конечно, изжиты: резолюция Генеральной Ассамблеи ООН прямо говорит о праве «каждой большой и малой нации» на самоопределение.[7]
Другая смысловая (и лингвистическая) ловушка обнаруживается, когда речь ведется о государственном суверенитете. Представление о государственном суверенитете - положение международного права. Государственный суверенитет, собственно, означает равноправие государств - субъектов международных отношений, самостоятельность и верховенство каждого государства во внутренних делах страны и независимость во внешних. Такое понимание государственного суверенитета никак не мешает, а напротив, прекрасно сочетается с представлением о нации (народе) как верховном носителе суверенитета (то есть с понятием национального суверенитета) - как, впрочем, и с представлением о монархе как носителе верховного суверенитета.
Существует, безусловно, конфликт между таким представлением о государственном суверенитете, которое выражается в понятии нерушимости государственных границ и понятии целостности национальной территории - и между принципом права наций на самоопределение, если проводить его последовательно там, где мы имеем дело с многонациональным государством. Более того, существует и конфликт между государственным суверенитетом (в той его части, которая трактует как незаконное всякое вмешательство во внутренние дела) и современным международным правом (включая Устав ООН), которое трактует нарушение прав человека и геноцид как вопросы, не могущие считаться внутренним делом одного государства.
Говоря иначе, ООН как система международной безопасности не только де-факто, но и де-юре ограничивает государственный суверенитет. Помимо того, простое развитие событий в конце XX в. показало, что в конфликте между принципом нерушимости границ и принципом права наций на самоопределение последний берет верх над первым. Нерушимость границ в Европе была гарантирована и Ялтинскими, и Хельсинкскими соглашениями. Ну, и где сегодня ГДР, чьи границы - по Хельсинкским соглашениям - были «нерушимы»? Поглощена ФРГ. Где Чехословакия, Югославия, Советский Союз с их «нерушимыми границами» и «территориальной целостностью», гарантированными Ялтой и Хельсинки? Вместо них возникли национальные государства.
Правительства некоторых западных стран, проанализировав эту тенденцию, сделали выводы - и французское правительство пошло на уступки корсиканским «сепаратистам», а британское правительство вступило в переговоры с «временной» ИРА, вопреки собственным постоянным заявлениям, что с «временными», как с террористами, британское государство переговоров не ведет и вести никогда не будет. Собственно, аргументация той части британского истеблишмента, которая настояла на переговорах с «временной» ИРА, известна и очень показательна: «Сегодня в Ольстере католиков 48%, через 10 лет их будет большинство. Кто тогда помешает Ирландии объединиться, как объединилась Германия?»
В международном праве существует точка зрения, согласно которой между принципами территориальной целостности и нерушимости государственных границ и принципом права наций на самоопределение вообще нет противоречия, поскольку принципы территориальной целостности и нерушимости государственных границ лежат в сфере межгосударственных отношений, то есть направлены против попыток одного государства изменить в одностороннем порядке границы с другим государством в свою пользу и аннексировать часть территории другого государства. То есть внутренние конфликты (конфликты «центра», «метрополии» с «автономистами», «сепаратистами») вообще не подпадают под действие этих принципов. Не случайно неоднократные попытки отдельных государств (в основном колониальных держав) воспрепятствовать обсуждению и принятию в ООН решений, касавшихся такого рода конфликтов, неизменно отвергались Организацией Объединенных Наций. Даже представители самих колониальных держав (например, видный авторитет в области международного права Я. Броунли) отмечали, что поскольку право наций на самоопределение является неотъемлемым и не подлежащим ни при каких условиях дезавуированию, в отношении случаев, связанных с этим правом, п. 7 ст. 2 Устава ООН (запрещающий вмешательство во внутренние дела других государств) не действует.[8]
Разумеется, внутреннее законодательство практически всех стран (включая Россию) трактует понятие «территориальной целостности» по-другому - и именно повсеместность такой правовой коллизии объясняет ее неразрешенность до сих пор.
Что же касается апелляции к разделению властей, то, как правило, авторы при этом говорят о двух разных вещах. В одном случае имеется в виду, что любая малая нация в состоянии избрать в общий (федеральный, центральный) законодательный орган своих представителей, которые и будут отстаивать интересы этой нации перед исполнительной властью. Очевидно, однако, что это - слабое утешение, если, скажем, в 200-местном парламенте той или другой национальной территории отводится 2, 5 или 10 мест (в соответствии с численностью населения). Никогда голоса этих 2, 5 или 10 депутатов не возобладают над голосами большинства. Такое «решение» национального вопроса, как известно, предлагал еще кайзер Вильгельм II в начале XX в. - и современная ему литература, разоблачавшая это предложение, поистине необозрима.
В другом случае речь идет о том, что в политологии называется «делимостью суверенитета». Вопрос о делимости суверенитета в федеральном государстве (собственно, суверенитет «делят» центр и субъекты федерации) возник опять-таки в связи с образованием США и разрабатывался еще «отцами-основателями» США Александром Гамильтоном и Джеймсом Мэдисоном. Существует несколько концепций «делимости», и наиболее распространенной является «дуалистическая доктрина», согласно которой нет суверенитета центра без суверенитета субъектов федерации и наоборот. Строго говоря, в каждой из существующих в мире федераций воплощается в жизнь собственная концепция «делимости». Но дело в том, что вопрос о делимости суверенитета возникает лишь после того, как нации реализовали свое право на самоопределение - то есть добровольно и без принуждения извне решили образовать федерацию.
Если два предыдущие постулата отчасти связаны с лингвистическими недоразумениями, то следующий, четвертый, аргумент прямо является следствием языкового невежества и лингвистической ошибки. Речь идет о самоопределении личности.
Права человека (права личности) рассматриваются в современном международном праве как права если не приоритетные, то по меньшей мере равные правам нации (народа). Но права нации (народа) - в частности, право на самоопределение - суть всего лишь коллективные права человека. (Религиозно-мистические трактовки понятия «нация» в данном тексте, естественно, я не рассматриваю.) Следовательно, покушения на право нации (народа) на самоопределение - это массовые нарушения прав человека.
Но все дело в том, что понятия «самоопределение личности» и «самоопределение нации (народа)» вообще относятся к совершенно разным областям! В первом случае мы имеем дело с термином психологии, во втором - политологии. Использование одного и того же термина в разных науках, естественно, не означает идентичности понятий (скажем, «регенерация» в теплотехнике, металлургии и биологии означает совершенно различные процессы; желающие могут также повеселиться несовпадением термина «транскрипция» в биологии, филологии и музыке).
Точно так же и термином «самоопределение» в психологии и политологии (политической философии) обозначают разные понятия: в политологии (политической философии) «самоопределение» означает само-утверждение, само-зависимость (независимость от воздействия извне), реализацию права на суверенитет; в психологии же самоопределение означает: выбор из наличных вариантов, занятие определенной (самостоятельной) позиции.
Сам термин «самоопределение», как и многие другие философские понятия, пришел в русский язык из немецкого во времена, когда ни психология, ни политология еще не выделились из философии в самостоятельные дисциплины, - и был простой калькой нем. Selbstbestimmung.
Если бы произошло заимствование из других языков – не было бы никакой путаницы, никакой лингвистической ошибки. Например, в английском языке, когда говорят о самоопределении народов (наций), пользуются термином «self-determination», а когда говорят о самоопределении личности (группы граждан) – термином «constitute one(them)self»; во французском, соответственно, «autodétermination» и «à disposer de soi»; в испанском – «autodeterminación» и «determinar su posición».
Поневоле вспомнишь о Канте, который утверждал, что каждый язык отражает самостоятельную философскую категорию, и о Вильгельме фон Гумбольдте, который доказывал, что в еще большей степени это справедливо в приложении к каждому отдельному народу (нации)!
Смешение понятий в нашем случае приводило «демократических» авторов к забавным выводам. Скажем, в качестве «положительного» примера замены самоопределения нации самоопределением личности приводился Брайтон-Бич! При этом Брайтон-Бич рассматривался именно как русское поселение, положительный пример именно для русских. Хотя вроде бы все мы знаем, что Брайтон-Бич - это поселение советской эмиграции (то есть эмигрантов не только из России, а со всей территории бывшего Советского Союза), а по национальному признаку - преимущественно еврейской эмиграции. Почему евреям, живущим в Брайтон-Бич, вдруг было отказано в их неотъемлемом праве быть евреями, мне непонятно. То, что в США еврей - это религиозное понятие (иудей, член Jewish Community) и то, что американцы, не разобравшись и не стремясь разобраться в таких «деталях», зовут жителей Брайтон-Бич «рашнз», еще не аргумент.
Как раз на примере Брайтон-Бич легко показать, чем политологическое понимание самоопределения отличается от психологического. Жители Брайтон-Бич каждый по отдельности самоопределились психологически, выбрав себе конкретное место жительства. Но политологическое понимание самоопределения предполагает, что жители Брайтон-Бич имеют не только право на уважение со стороны других граждан своего образа жизни и языка общения (что имеет место в действительности), но и, например, на введение на территории Брайтон-Бич языка общения как государственного (в случае Брайтон-Бич это может быть иврит, идиш, русский, украинский или любой набор оных). Политологически самоопределение предполагает также право жителей Брайтон-Бич на создание собственных законов (вплоть до конституции), собственных исполнительных, законодательных и судебных органов, введение собственных валюты, налогов, таможни, армии, полиции, государственной религии, установление государственных границ и даже формы государственного правления (теократической монархии, например). Вот только разрешат ли им сделать все это власти США?
Право наций (народов) на самоопределение потому и относится к правам человека, что дает гарантию от дискриминации (даже косвенной) личности по национальному признаку, то есть от национального неравенства, национального угнетения. Разумеется, этот принцип должен проводиться последовательно по отношению ко всем народам (нациям), но это уже вопрос демократичности институтов власти, а не вопрос совершенства или несовершенства самого принципа самоопределения наций.
Пятый постулат, гласящий, что в развитых странах Запада право наций на самоопределение «преодолено», строго говоря, неверно сформулирован. Не «преодолено», а осуществлено. Американский народ, например, осуществил это право в ходе Войны за независимость (Первой Американской революции) - и осуществил его путем создания Соединенных Штатов, в которых один народ, исторически населявший несколько государств (британских колоний), во-первых, выбрал независимость от метрополии, во-вторых, отказался от монархии в пользу республики, а в-третьих, объединил свои государства в федерацию.
Аналогично обстоит дело и в Европе, где сплошь созданы национальные государства. Если какое-то право уже реализовано (и, важно отметить, на него более никто не покушается), то оно, действительно, становится неактуальным. На повестке дня в Европе - «европейское единство», но создание «Единой Европы» происходит не вопреки, а в соответствии с правом наций на самоопределение: это добровольная интеграция, нет ни одного примера насильственного навязывания европейской интеграции какой-либо европейской нации.
Показательно, что именно в бывших метрополиях бывших мировых колониальных империй национальный вопрос оказался не разрешен до конца, то есть не «преодолен». Французские власти, например, вплоть до 1982 г. отказывались признавать полиэтничность страны, то есть существование таких наций, как бретонцы, корсиканцы, эльзасцы и т.д. (исключение делалось для басков, которые рассматривались как «пограничное население», подобно итальянцам, живущим в пограничных с Италией департаментах). В 50-е даже проводилась политика активного офранцуживания национальных меньшинств. К началу 80-х ее провал стал очевиден - как стало очевидным и то, что эта политика привела лишь к усилению сепаратистских и автономистских настроений и созданию боевых организаций в Бретани и на Корсике. В результате в 1982 г. Франция официально признала существование «коренных этнических меньшинств», их языков и культуры; в школах введено изучение корсиканского, каталанского, баскского, бретонского, фламандского, эльзасского и окситанского языков и диалектов; созданы «этнические» программы на радио; развивается книгоиздательство на «этнических» языках. Корсика вообще добилась ограниченной автономии (в области образования, культуры, радиовещания). Совсем недавно, 21 июля 2000 г., французское правительство «капитулировало» перед Фронтом национального освобождения Корсики (FLNC), согласившись предоставить острову широкую автономию. В числе причин назывались не только неспособность справиться с корсиканскими автономистами силовыми методами, не только тот факт, что расквартированные на острове специальные антитеррористические подразделения стали выходить из-под контроля властей (один из таких «эксцессов» даже привел к смещению префекта Корсики Бернара Бонне и парламентскому кризису[9]), но и необходимость как-то реагировать на выводы, сделанные в 80-е - 90-е гг. прикладными общественными дисциплинами. В частности, антропологические и генетические исследования, проводившиеся на Корсике, показали, что корсиканцы не только по языку и культуре, но и антропологически и генетически очень далеко отстоят от французов и являются близкими родственниками сардов. Стало ясно также, что корсиканцы, несмотря на все волны колониальных завоеваний - начиная от финикийцев и кончая французами, - действительно являются автохтонным населением, прямо восходящим к корсам и антропологически родственным докельтскому населению Балеарских островов и, видимо, этрускам. Даже по распространенности групп крови, набору антигенов тканевой совместимости и набору болезней корсиканцы сильно отличаются от французов, но зато близки к сардам и сицилийцам.[10]