На практике большевики, надо признать, отступали от чисто классового подхода, что выразилось в таких известных фактах, как признание права Финляндии, Украины, Польши, Белоруссии, прибалтийских республик и т.д. на самоопределение. Впрочем, нельзя не учитывать и того, что большевики (как центральная российская власть) осознавали, что вынуждены выплачивать своего рода «контрибуцию» за предыдущую царскую политику национального угнетения, во-первых, и были ориентированы на мировую революцию, во-вторых. А «с точки зрения мировой революции», непринципиально, возьмет ли власть восставший пролетариат в независимой Финляндии или в Финляндии, входящей составной частью в Российскую Федерацию.
Прагматизму и трезвому подходу большевиков в национальном вопросе в досталинский период можно иногда позавидовать. Во-первых, большевики справедливо полагали, что народы, испытывавшие национальное угнетение в царской России, являются потенциальными союзниками революции, - и применяли принцип права наций на самоопределение как мощное оружие в деле легитимизации новой власти (речь в данном случае идет о социологической легитимизации, то есть о создании такого положения, когда население не отвергает существующую власть и не борется с нею). В частности, можно указать на такие малоизвестные (в отличие от финляндского) примеры применения принципа самоопределения на практике, как референдумы по вопросу о национальном самоопределении в тех или иных районах Поволжья в годы Гражданской войны. Например, по соглашению между правительством РСФСР и правительством Башкирской АССР от 23 марта 1919 г. был проведен опрос населения 6 волостей Златоустовского уезда и 4 волостей Уфимского уезда, в соответствии с результатами которого и было произведено определение границ и национально-территориальное размежевание между РСФСР и Башкирской АССР. Или, например, 27 мая 1920 г. декретом ВЦИК и СНК было установлено, что впредь до свободного волеизъявления граждан, проживающих на территории Белебеевского и Бирского уездов, вопрос о вхождении их в состав Татарской АССР должен временно оставаться открытым. Хотя, напоминаю, шла Гражданская война, и, естественно, существовал большой соблазн решить все вопросы административным путем. (Кстати, в результате Бирский и Белебеевский уезды так и не вошли в состав Татарской АССР, а по сию пору входят в состав Башкирии.)
Можно, впрочем, привести и обратный пример: Нагорный Карабах. Первоначально - в декабре 1920 г. - и Советская Россия, и Рабоче-крестьянское правительство Азербайджана безоговорочно признали Нагорный Карабах, Зангезур и Нахичевань «составной частью Армянской Социалистической Республики»[2]. Такая позиция объяснялась тем, что отношение местного населения к вопросу о самоопределении было выражено еще в 1918 г. - и вплоть до советизации в 1920-м армянское население успешно отбивало все попытки мусаватистов и турецкой армии установить контроль над этими территориями.
Однако в июле 1921 г., после ультиматума СНК Азербайджанской ССР, угрожавшего отставкой правительства, Кавказское бюро ЦК РКП(б) при участии наркомнаца Сталина приняло решение (правда, лишь со второй попытки) о включении Нагорного Карабаха и Нахичевани в состав Азербайджанской ССР - при полном игнорировании мнения населения Нагорного Карабаха и Нахичевани. Опять-таки большевики в 1921 г. могли считать это решение непринципиальным в свете мировой революции, которая должна была случиться, по их мнению, в ближайшем будущем. Но последствия этого решения мир наблюдал уже в конце 80-х - начале 90-х гг. XX в.
Сталин, который, как известно, был «специалистом по национальному вопросу», никогда не забывал примата классового подхода в решении национальных вопросов - и когда ему понадобилось ограничить право наций на самоопределение, он изящно подвел под это ограничение «классовую базу»: «Кроме права народов на самоопределение, - сказал т. Сталин, - есть еще право рабочего класса на укрепление своей власти, и этому последнему праву подчинено право на самоопределение. Бывают случаи, когда право на самоопределение вступает в противоречие с другим, высшим правом, - правом рабочего класса, пришедшего к власти, на укрепление своей власти. В таких случаях, - это нужно сказать прямо, - право на самоопределение не может и не должно служить преградой делу осуществления права рабочего класса на свою диктатуру. Первое должно отступить перед вторым»[3].
Конечно, никакой «власти рабочего класса» в СССР при Сталине не было, но «марксистский декорум» был соблюден.
Вторым тезисом - и тезисом часто повторяющимся - является утверждение о ложности самого принципа права наций на самоопределение, поскольку верховным носителем суверенитета является не нация, а народ.
Очевидно, в тех случаях, когда речь не идет о демагогии и сознательной подмене тезиса, мы сталкиваемся с недоразумением (отчасти лингвистического, отчасти исторического характера). Лингвистическая ловушка в данном случае объясняется традиционно двойственным переводом интернационализма «nation» на русский - то есть и как «нация», и как «народ» (что, впрочем, естественно, поскольку восходит к лат. natio).
Известная путаница в терминах возникает с момента появления самого принципа права наций на самоопределение, то есть со времен Первой Американской революции (иначе - Войны за независимость североамериканских колоний) и Великой Французской революции. «Отцы-основатели» США, говоря от имени «народа Соединенных Штатов», употребляли то слово «nation», то слово «people», вовсе не задумываясь об «этнической» окраске первого термина и «географической» - второго. Они осознавали, конечно, что «people» - это скорее «население», а не «народ» (to people - населять, заселять), и что коренное население Северной Америки - индейцы - относятся к каким-то другим нациям (знакомый всем по романам Фенимора Купера «Союз пяти племен» по-английски, собственно, звучит как «Five Nations»), но выводили, разумеется, индейцев за скобки цивилизации и права (кто не гражданин и не собственник, тот и не может быть составной частью «американской нации»). Более того, «отцы-основатели» были уверены, что на территории их штатов никаких индейцев не было и нет, - Томас Джефферсон в «Общем обзоре прав Британской Америки» так прямо и писал: «Колонии были созданы в необитаемой части Америки»[4]. Аналогичным образом в состав «американской нации» не включались и негры - рабы не были гражданами, следовательно, не могли быть частью нации (американцы и по сию пору, говоря «the nation», имеют в виду «граждане США»).
Проблемы с американскими индейцами и неграми (коренными американцами и афро-американцами, как пишут теперь в Штатах по правилам политкорректности) возникнут у американских властей позже. На момент провозглашения и реализации права североамериканской нации на самоопределение, действительно, не было никаких оснований считать население разных британских североамериканских колоний представителями разных наций: средний житель Мэриленда этнически, лингвистически, культурно, ментально и даже конфессионально ничем не отличался от среднего жителя Делавэра. Собственно, и сегодня средний житель того же Делавэра ничем не отличается от среднего жителя, скажем, Висконсина, что дает право Конституции США рассматривать народ США как единую нацию.
Аналогично обстояло дело и во Франции. Великая Французская революция, которая ввела в употребление - как политический термин - конструкцию «французская нация», смело чередовала слова «nation» и «peuple» (отдавая, впрочем, приоритет словосочетанию «le peuple français» - почему американцы до сих пор пишут «французская нация» исключительно как «the French people», притом, что презрительное прозвище англичан - «нация лавочников» - звучит, конечно, как «the nation of shopkeepers»).
В состав «единой французской нации» включалось, естественно, все население Франции, которому революция предоставила равные права, - независимо от происхождения и вероисповедания. В состав «французской нации» оказались включены и баски, и бретонцы, и корсиканцы. Проблемы, с которыми республиканские власти столкнулись в Вандее или на Корсике, были, помимо прочего, связаны с тем, что само население Бретани и Корсики себя «французской нацией» не считало, - и тем легче было вести на инокультурных и иноязычных территориях контрреволюционную пропаганду!
Корсиканцы, как известно, смирились со своим «французским» статусом уже при Наполеоне (что напоминает аналогичные настроения в Грузии при Сталине) - корсиканцы считали себя скореезавоевателями Франции, чем наоборот, раз корсиканец сидит на французском престоле. Не случайно и то, что именно корсиканец Наполеон, всю жизнь говоривший по-французски с выраженным акцентом (как Сталин по-русски), смог договориться с мятежной Вандеей.
Собственно, если заглянуть в современную западную справочную литературу, то мы обнаружим унаследованную от Первой Американской и Великой Французской революций характеристику нации как совокупности граждан какого-либо государства вне зависимости от их этнического происхождения. Поскольку в XVII-XIX вв. возникновение таких наций было сопряжено именно с возникновением национальных государств (то есть мононациональных, часто за счет поглощения малых народов большими - кто сегодня во Франции вспомнит об авиньяках или нормандцах?), то как раз Запад дал пример совпадения нации с народом.
Поэтому, конечно, нелепа ссылка не на нацию, а на народ как на носителя верховного суверенитета: применительно к суверенитету «нация» и «народ» - это одно и то же. Положение о народе как о носителе суверенитета вообще является тезисом политическим - и возникло оно в процессе борьбы с абсолютизмом. До эпохи буржуазных революций сувереном (то есть и носителем верховной власти, и источником ее) был монарх - и власть его мыслилась именно неограниченной. Такое представление восходило к классическому определению суверенитета как «высшей, абсолютной и полной власти»[5], данному еще в 1576 г. советником Генриха III Жаном Боденом в его знаменитых «Шести книгах о политическом сообществе» (название это на русский обычно буквалистски - и потому неверно по существу - переводится как «Шесть книг о Республике»).
Передавая суверенитет народу (нации), то есть провозглашая народ (нацию), а не монарха источником власти, буржуазные революции XVII-XIX вв. решали задачу идеологического и теоретического обоснования своей практической деятельности, противоправной с точки зрения действовавших тогда законов. Источником законов был в конечном счете монарх - как носитель суверенитета, но если лишить монарха суверенитета, то делегитимизируется и монархическое законодательство. Суверенитет нации, таким образом, есть право народа самостоятельно выбирать то или иное общественное устройство. Поэтому именно так - как право на самостоятельный выбор своего социального, политического и экономического устройства - формулируется право наций на самоопределение в международных документах, включая Устав ООН и резолюции Генеральной Ассамблеи ООН.[6]
Третий тезис является почти точной копией второго - с той разницей, что на место народа в нем поставлено государство. В отличие, впрочем, от предыдущего этот тезис можно считать идеологически переходным, поскольку он воспроизводит не «демократическую», а «патриотическую», государственническую логику, ставя над прочими субъектами политики государство. Показательно, что именно этот тезис со временем становится основным, вытесняющим все прочие.
В части случаев, когда мы сталкиваемся с выдвижением этого тезиса «демократическими» кругами, мы опять имеем дело слингвистическим недоразумением: а именно, с таким переводом термина «nation», который, собственно, значит «государство». В сугубо научной политологической литературе переводчики с отчаяния уже пишут «нация-государство» (такой смысловой уродец постоянно встречается, например, в журнале «ПОЛИС/Политические исследования»).
Действительно, когда американцы, скажем, говорят «this nation», это значит «США», «наша страна (государство)». Когда американцы пишут «national», они сплошь и рядом имеют в виду «федеральный», то есть центральный, стоящий над штатами. «Law of nations» по-английски значит вовсе не «право наций», а «международное право». И т.д. Иногда дело доходит до смешного: «national debt» значит «государственный долг»; если речь идет о внутреннем государственном долге, то это, вопреки названию, задолженность государства перед нацией.
Самым известным случаем такого употребления термина «нация» является, естественно, Организация Объединенных Наций, которая, как нетрудно заметить, объединяет вовсе не нации, а государства. Однако не только в английском (где это естественно), но и во всех других языках ООН фигурирует именно как объединение наций (включая романские, где такое понимание термина «нация» нельзя считать характерным - ср. франц. Organisation des Nations Unis, исп. Nationes Unidas; во французском скорее можно было ожидать «обратной» экспансии, учитывая все смыслы слова «état»). Смешение понятий «нация (народ)» и «государство» в XX в. особенно хорошо видно в немецком, где ООН звучит как die Vereinten Nationen, а Лига Наций - как Völker-Bund!
Под этой лингвистической путаницей лежит восходящее опять-таки к эпохе буржуазных революций представление о неразрывной связи наций с государственным строительством. Борьба с европейскими монархиями была одновременной борьбой за национальные государства. В результате в Западной Европе сложилось представление о нации как о народе, организовавшем государство на своей территории (или, в крайнем случае, неизбежно организующем такое государство в будущем). Представление о внутренней связи нации и государства без труда обнаруживается у любого классика политической мысли - хоть у Энгельса, хоть у Питирима Сорокина. Возникает формула «одна нация - одно государство».