— Я полагаю, что нам надо сейчас сделать, так это как следует подумать, — сказала Таппенс.

После приятной встречи в больнице, Таппенс, наконец, с честью выписали. Верная парочка обменивалась своими наблюдениями и выводами в гостиной лучшего номера «Барашка и флага» в Маркет Бейсинге.

— О том, чтобы думать, даже думать забудь, — скаламбурил Томми. — Не забывай, что сказал доктор, прежде чем тебя выписать. Никаких волнений, никакого умственного напряжения, почти никакой физической деятельности — полный покой.

— А чем еще я сейчас занимаюсь? — спросила Таппенс. — Задрала ноги вверх, разве нет, а голова у меня лежит на двух подушках. Что же касается того, чтобы думать, так думать — это вовсе не обязательно умственно напрягаться. Математикой я не занимаюсь, экономику не изучаю, не подсчитываю домашние счета. Думать — это значит отдыхать, устроившись поудобнее, и, даже если подвернется что-нибудь интересное и важное, не принимать никаких решений. Во всяком случае, ты, наверное, предпочитаешь, чтобы уж лучше я немного подумала, задрав ноги и положа голову на подушки, чем снова начала действовать.

— Об этом не может быть и речи. Это исключено. Ты понимаешь? Ты должна оставаться в состоянии покоя. Если только возможно, Таппенс, я глаз с тебя не спущу, потому что я тебе не доверяю.

— Ну что ж, — сказала Таппенс. — Лекция окончена. Теперь давай подумаем. Подумаем вместе. Не обращай внимания на то, что наговорили тебе доктора. Если б только ты знал столько о докторах, сколько знаю о них я…

— Доктора пусть тебя не волнуют, — ответил Томми. — Ты будешь делать так, как я тебе говорю.

— Хорошо. Уверяю тебя, в данный момент у меня нет абсолютно никакого желания двигаться. Нам надо сравнить наши впечатления и наблюдения. Накопилось очень много всякой всячины, как будто на благотворительной распродаже.

— Что ты имеешь в виду под всякой всячиной?

— Ну факты. Всевозможные факты. Их чересчур много, этих фактов. И не только факты… Слухи, предположения, легенды, сплетни. Все это дело очень напоминает бочку с опилками, в которых спрятаны всевозможные завернутые пакеты.

— Вот именно — опилки, — сказал Томми.

— Я не пойму, оскорбляешь ты меня или скромничаешь, — сказала Таппенс. — Во всяком случае, ты ведь со мной согласен, правда? У нас слишком много всего. Все перемешано в какую-то кучу, и мы не знаем, с чего начать.

— Я знаю, — возразил Томми.

— Ну что ж, — сказала Таппенс. — И с чего же ты начинаешь?

— С того, что тебя оглушили ударом по голове. Таппенс немного подумала.

— Право, не понимаю, как это может послужить отправным моментом. Я имею в виду, это ведь последнее из цепочки событий, а не первое.

— Оно первое у меня в голове, — сказал Томми. — Я не позволю, чтобы мою жену били по голове. И это реальная точка, от которой надо отталкиваться. Тут нет ничего надуманного. Это реальное событие, которое реально имело место.

— Целиком и полностью с тобой согласна. Это действительно имело место, это произошло со мной, и я об этом помню. Я все раздумывала… С тех пор, разумеется, как ко мне вернулась способность мыслить.

— Ты не догадываешься, кто это сделал?

— К сожалению, нет. Я склоняюсь над могильным камнем, и вдруг — ш-ш-ш-ш-ш!

— Кто бы это мог быть?

— Вероятно, кто-то из Саттон Чанселлора, как это ни кажется невероятным, ведь я почти ни с кем не разговаривала.

— Викарий?

— Это не мог быть викарий, — возразила Таппенс. — Во-первых, он славный старичок. Во-вторых, вряд ли бы у него набралось столько сил. И, в-третьих, у него астматическое дыхание. Он не мог подкрасться ко мне, без того, чтобы я его не услышала.

— В таком случае, если ты исключаешь викария…

— А ты разве нет?

— Ну да, в принципе исключаю. Как ты знаешь, я повидал его и потолковал с ним. Он здесь уже много лет, его все знают. Я полагаю, сущий дьявол мог бы напустить на себя вид доброго викария, но, самое большее, на неделю. Но только не на десять или двенадцать лет.

— Ну что ж, — сказала Таппенс. — Следующим подозреваемым будет мисс Блай. Нелли Блай. Хотя одному небу известно, почему именно. Не могла же она подумать, будто я хочу украсть могильный камень.

— Тебе кажется, это могла быть она?

— Право, нет. Разумеется, ей это было по силам. Если она бы захотела последить за мной, посмотреть, чем я занимаюсь и оглушить меня, она бы добилась успеха. И, как и викарий, она была там… Она была в Саттон Чанселлоре, то и дело выскакивая из дома, чтобы сделать то одно, то другое. Она могла заметить меня на церковном кладбище, подойти — из любопытства — ко мне сзади на цыпочках, увидеть, что я разглядываю какую-то могилу, по какой-то причине воспротивиться тому, что я делаю, и стукнуть меня церковной вазой для цветов или чем-то еще, что подвернулось под руку. Только не спрашивай меня, почему. Похоже, никакой вероятной причины нет.

— Кто следующий, Таппенс? Миссис Кокерел — так, кажется, ее фамилия?

— Миссис Копли, — поправила его Таппенс. — Нет, это не могла быть миссис Копли.

— Ну, а почему ты так в этом уверена? Она живет в Саттон Чанселлоре, она могла увидеть, как ты вышла из дому, и последовать за тобой.

— Это-то да, но она слишком много болтает, — возразила Таппенс.

— Не понимаю, причем тут это?

— Послушал бы ты ее целый вечер, как я, ты бы понял, что любой, кто столько и непрерывно болтает, не может одновременно быть и человеком действия! Она бы не могла приблизиться ко мне, не болтая при этом во весь голос!

Томми задумался.

— Ну что ж, — согласился он. — О подобных вещах тебе лучше судить. Миссис Копли отбрасываем. Кто там еще?

— Амос Перри, — сказала Таппенс. — Тот, кто живет в Доме у канала. (Придется мне называть его Домом у канала, потому что у него еще столько странных названий. А первоначально его называли именно так). Муж дружелюбной ведьмы. В нем есть нечто странное. Он несколько простоват, и он крупный, сильный мужчина, он мог бы оглушить по голове кого угодно, причем иногда, я думаю, он был бы не прочь это сделать… хотя мне трудно себе представить, с чего бы ему вздумалось стукнуть по голове именно меня. Впрочем, его я больше подозреваю, чем мисс Блай. Та просто неугомонная, любит совать нос во все дела и командовать. Но она вовсе не из тех, кто решится на физическую расправу, разве что по какой-нибудь дикой эмоциональной причине. — Таппенс помолчала и добавила, поежившись:

— А ты знаешь, я испугалась Амоса Перри, когда впервые его увидела. On показывал мне свой сад. Я вдруг почувствовала, что я… ну что я не хотела бы оказаться его врагом… или повстречаться с ним ночью в темном переулке. Мне показалось, что, хоть он и не насильник, он может запросто им стать, если его поведет в этом направлении.

— Ну что ж, — сказал Томми. — Амос Перри. Номер один.

— И есть еще его жена, — неторопливо продолжала Таппенс. — Дружелюбная ведьма. Она была мила и понравилась мне… мне так не хотелось бы, чтобы это оказалась она… нет, я не думаю, что это была она, но она в чем-то, по-моему, замешана… В чем-то таком, что имеет отношение к тому дому. Вот тебе и еще один момент, видишь, Томми… Мы не знаем, что тут важно… Я начала гадать, а не вращается ли все вокруг того дома… Не является ли центральным моментом сам дом. Картина… Так картина ведь что-то да значит, правда же, Томми? Я думаю, непременно.

— Да, — согласился Томми. — Должна что-то значить.

— Я приехала сюда в поисках миссис Ланкастер, но никто здесь, похоже, о ней даже не слыхал. И я задумалась, а может, я не правильно все поняла, может, миссис Ланкастер грозит опасность (а я в этом до сих пор уверена), потому что эта картина принадлежит ей. В Саттон Чанселлоре она, скорее всего, никогда не была, но ей либо подарили картину с изображением какого-то здешнего дома, либо она его купила. А эта картина со смыслом: для кого-то она каким-то образом представляет угрозу.

— Миссис Какао, то бишь миссис Муди, заявила тете Аде, будто она узнала кого-то в «Солнечном кряже» — кого-то связанного с преступной деятельностью. Вероятно, эта преступная деятельность имеет какое-то отношение к этой картине и к дому у канала, а то и к ребенку, которого там, возможно, убили.

— Тетя Ада восхищалась картиной миссис Ланкастер — и миссис Ланкастер подарила ее ей… и, возможно, рассказывала об этой картине, как она ей досталась, или кто ей ее дал, или где находится этот дом…

— Миссис Муди убрали, потому что она определенно узнала кого-то, кто был связан с преступной деятельностью.

— Давай-ка еще раз вспомним твой разговор с доктором Марри, — попросила Таппенс. — Сообщив тебе о миссис Какао, он принялся рассказывать о некоторых типах убийц, приводя примеры из реальной жизни. Одна была хозяйка приюта для престарелых — я смутно помню, что читала об этом, хотя фамилию женщины не помню. Суть была в том, что они передавали ей оставшиеся у них деньги, и они жили там, пока не умирали; их хорошо кормили, за ними хорошо ухаживали, и им не приходилось тревожиться из-за денег. И они были очень счастливы — правда, умирали они обычно в пределах года, мирно отходили во сне. Наконец люди обратили на это внимание. Ее судили и признали виновной в убийстве… Но никаких угрызений совести она не испытывала, она доказывала, будто проявляла к старушкам милосердие.

— Да-да. Совершенно верно, — сказал Томми. — Я тоже не могу вспомнить ее фамилию.

— Неважно. А затем он привел еще один пример. Случай с женщиной — домработницей, кухаркой или экономкой. Нанималась, бывало, в услужение в разные семьи. Иногда, по-моему, ничего не происходило, а иногда имели место массовые отравления. Отравление после приема пищи. И у всех с вполне резонными симптомами. Некоторые люди выздоравливали.

— Она, бывало, готовила сандвичи, — подхватил Томми, — и отправляла их с людьми на пикники. Была очень славная и преданная, и у нее самой, если имело место массовое отравление, тоже обнаруживались некоторые симптомы. Вероятно, она преувеличивала их действие. После чего она уезжала и нанималась на новое место, совсем в другом конце Англии. Так продолжалось несколько лет.

— Да-да. Никто, по-моему, так и не смог уразуметь, почему она это делала. Была ли у нее склонность к этому — нечто вроде пагубной привычки? Или для нее это было развлечение? Никто так ничего и не узнал. Она, похоже, никогда не испытывала никакой личной злобы к людям, смерть которых она вызывала. Может, у нее просто был не в порядке чердак?

— Да, скорее всего, так оно и было, хотя, мне представляется, один из таких трюкачей-ловкачей, проделав огромную работу по психоанализу, обнаружил бы, что все дело в том, как одна семья, которую эта женщина знала много лет назад, относилась к канарейке и т. д. и т. п. А третья была еще страннее, — продолжал Томми. — Француженка. Женщина, которая страшно страдала из-за потери мужа и ребенка. У нее разбилось сердце, и она была ангелом милосердия.

— Совершенно верно, — сказала Таппенс. — Я помню.

Ее называли ангелом какой-то там деревни. Живона или что-то такое. Она ходила ко всем соседям и ухаживала за ними, когда те болели, особенно к детям. Она преданно их выхаживала, но рано или поздно, после небольшого улучшения, им становилось хуже, и они умирали. Она часами плакала, со слезами же отправлялась на похороны, и все говорили, что даже не знают, что бы они делали без этого ангела, который ходил за их любимцами не щадя себя.

— Зачем тебе понадобилось снова ворошить все это, Таппенс?

— Мне хотелось убедиться, не было ли у доктора Марри какой-либо особой причины упоминать о них.

— Ты хочешь сказать, он увязал…

— Я думаю, он увязал эти три классических, хорошо известных случая и примерил их, так сказать, как перчатку, чтобы посмотреть, не подходят ли они кому-нибудь в «Солнечном кряже». По-моему, в некотором роде любой из них мог бы подойти. Мисс Паккард подходит первый случай — деловая хозяйка приюта.

— Ты никак от нее не можешь отцепиться. Мне она всегда нравилась.

— Смею сказать, — весьма резонно заметила Таппенс, — убийцы тоже нравились людям. Это как мошенники и шулера, которые всегда кажутся такими честными и безупречными. Смею сказать, все убийцы кажутся милыми и особенно мягкосердечными. Что-то в этом роде. Во всяком случае, мисс Паккард весьма деловая, и в ее распоряжении все средства, с помощью которых она, без лишних подозрений, может вызвать славную естественную смерть. Заподозрить ее сможет, вероятно, лишь кто-нибудь вроде миссис Какао. И то потому, что она сама слегка чокнутая и в состоянии понимать других чокнутых, а может, они просто встречались где-то раньше.

— Не думаю, что смерть любой из ее престарелых клиенток несет мисс Паккард финансовую выгоду.

— Откуда ты знаешь, — возразила Таппенс. — Можно сделать гораздо проще — зачем обирать всех? Можно добиться, чтобы двое-трое богатых оставили тебе много денег, только следить за тем, чтобы были и другие «естественные» смерти, от которых ты не имеешь ничего. Так что, доктор Марри, возможно, — всего лишь возможно — кинул взгляд на мисс Паккард и сказал себе: «Ездор, мне это мерещится». Но мысль эта все равно засела у него в мозгу. Второй случай, о котором он упоминал, подойдет к кухарке, уборщице, нянечке. Любому человеку, находящемуся в услужении в этой богадельне, какой-нибудь вполне надежной женщине средних лет, только чокнутой именно в этом плане. Возможно, прежде затаила на кого-то зло, почувствовала неприязнь к кому-то из тамошних пациенток. Тут мы гадать не можем, так как никого достаточно хорошо не знаем.

— Ну, а третий случай?

— Третий гораздо труднее, — признала Таппенс. — Некто преданный. Посвятивший свою жизнь.

— Возможно, доктор Марри подбросил его для ровного счета, — сказал Томми. Потом добавил:

— Я все раздумываю о той няне-ирландке.

— Той славной, которой мы подарили меховую накидку?

— Да, той славной, которая нравилась тете Аде. Такая благожелательная. Она, казалось, так всех любила, так жалела, когда они умирали. Она как-то очень нервничала, когда разговаривала с нами, правда? Ты сама это заметила. Она собиралась уехать оттуда, но так и не сказала нам, почему.

— Вероятно, она была весьма невротического склада. Няням не полагается быть чересчур мягкими. Это плохо для пациентов. Их учат быть спокойными и деловыми и внушать доверие.

— Послушайте сестру-сиделку Бересфорд, — улыбнулся Томми.

— Но вернемся к картине, — продолжала Таппенс. — Сосредоточим свое внимание только на картине. Потому как твой рассказ о миссис Боскоуэн заинтриговал меня. Она кажется… она кажется такой интересной.

— Она и была интересная, — сказал Томми:

— По-моему, из всех, с кем нам пришлось столкнуться в этом деле, она самая интересная личность. Она принадлежит к тому типу людей, которые знают суть вещей, но не потому, что о них раздумывают. У меня создалось впечатление, что она знает что-то об этом доме, чего не знаю я и чего, вероятно, не знаешь ты. А вот она что-то знает.

— Странно, что она заговорила об этой лодке, — размышляла Таппенс. — О том, что в первоначальном варианте лодки на картине не было. Как ты думаешь, почему же теперь на ней лодка?

— О-о, — протянул Томми. — Откуда я знаю?

— А не было ли на лодке названия? Не помню, чтобы я его видела, но я ведь особенно и не всматривалась.

— На ней стоит «Водяная лилия»

— Весьма подходящее название для лодки. О чем же оно мне напоминает?

— Понятия не имею.

— И она была абсолютно уверена, что ее муж эту лодку не рисовал… Он мог дописать ее и позже.

— Она говорит — нет. Она выражалась весьма определенно.

— Разумеется, — предположила Таппенс, — мы не рассмотрели еще одну версию. Я имею в виду насчет того, что меня оглушили ударом по голове… это мог быть и кто-нибудь чужой… кто, возможно, последовал за мной из Маркет Бейсинга сюда, чтобы посмотреть, что я задумала. Ведь я задавала там все эти вопросы. Заходила ко всем этим ангелам по торговле недвижимостью. К «Блоджету и Бэрджессу» и ко всем остальным. Они отвлекали меня от этого дома, прибегали к уверткам и отговоркам. С такой же уклончивостью мы столкнулись, когда пытались узнать, куда уехала миссис Ланкастер. Адвокаты и банки, какой-то хозяин, с которым нельзя связаться, потому что он за границей. Точно такая же модель. Они посылают кого-то вслед за моей машиной, чтобы посмотреть, что я делаю, и в свое время меня вырубают. Таким образом, — сказала Таппенс, — мы возвращаемся к могильному камню на церковном кладбище. Почему кто-то не хотел, чтобы я осматривала могильные камни? С ними ведь все равно обращались бесцеремонно — я видела, что там натворили мальчишки, которым надоело уродовать телефонные будки…

— Ты говоришь, там были написаны какие-то слова?

— Да, я бы сказала, вырезанные резцом. Имя — Лили Уотерс[15] и возраст — семь лет…

— Весьма странное все это дело.

— И почему кто-то должен был возражать — я ведь всего-навсего пыталась помочь викарию… и бедному человеку, который пытался отыскать потерянного ребенка… Ну вот, мы опять вернулись к мотиву потерянного ребенка… О бедном ребенке, спрятанном за камином, толковала миссис Ланкастер, а миссис Копли рассказывала о замурованных монахинях и убиенных детях, о матери, которая умертвила своего младенца, о возлюбленном и незаконнорожденном, о самоубийстве… Все эти старые сплетни, слухи и легенды переплелись самым невероятным образом! Чего тут только не нагорожено! И все равно, Томми, один настоящий факт все же был — это не легенда и не слухи…

— Что ты имеешь в виду?

— А то, что из дымохода в этом самом Доме на канале, вывалилась старая оборванная кукла… детская кукла. Она пролежала там очень и очень долго и вся покрылась сажей и мусором.

— Жаль, что ее у нас нет, — сказал Томми.

— Она у меня, — с триумфом заявила Таппенс.

— Ты забрала ее с собой?

— Да. Она меня напугала, ты знаешь, И я решила забрать ее и осмотреть, она ведь никому была не нужна. Я полагаю, супруги Перри сразу бы выбросили ее в мусорное ведро. Она у меня здесь.

Таппенс встала с кушетки, прошла к своему чемодану, порылась в нем и вытащила что-то, завернутое в газету.

— Вот, Томми, посмотри.

С некоторым любопытством Томми развернул газету и вытащил то, что осталось от детской куклы. Вялые ручки и ножки безвольно висели, выцветшие фестоны при его прикосновении посыпались с одежды. Корпус, казалось, сделан из очень тонкой замши, некогда плотно набитой опилками, а теперь проседавшей, потому что тут и там опилки повысыпались. Пока Томми держал куклу в руках, а обращался он с нею очень осторожно, на тельце вдруг образовалась большая ранка, из которой высыпалось немного опилок, а вместе с ними маленькие камешки, которые покатились по полу. Томми принялся подбирать их.

— Боже милостивый, — сказал он себе под нос. — Боже милостивый.

— Как странно, — произнесла Таппенс, — кукла набита камешками. Как ты думаешь, это из дымохода? Отвалился гипс или что-нибудь такое?

— Нет, — ответил Томми. — Эти камешки были внутри корпуса.

Он их уже старательно подобрал, потыкал пальцем в каркас куклы, и оттуда вывалилось еще несколько штук. Он отнес их к окну и повертел в руках. Таппенс наблюдала за ним понимающим взором.

— Странно — набить куклу камешками.

— Ну это не совсем обычные камешки, — ответил Томми. — Для этого, мне представляется, была особая причина.

— Что ты хочешь сказать?

— Взгляни на них. Потрогай руками.

Таппенс с удивлением взяла несколько штук с его ладони.

— Это не что иное, как камешки, — сказала она. — Некоторые довольно крупные, другие маленькие. Почему ты так возбудился?

— Потому что, Таппенс, я начинаю кое-что понимать! Это не камешки, дорогая моя девочка, это бриллианты!