Таппенс заморгала. Все было как в тумане. Она попыталась оторвать голову от подушки, но тут же поморщилась от резкой боли, и голова вернулась в прежнее положение. Таппенс закрыла глаза. Вскоре она открыла их, снова и снова заморгала.
Будто совершив подвиг, она узнала свое окружение. «Я в больничной палате», — подумала Таппенс. Довольная пока таким прогрессом, она больше не пыталась делать никаких выводов. Она в больничной палате, и у нее болит спина. Почему она болит, почему сама она в больничной палате — в этом она была не уверена. «Несчастный случай?» — пронеслось у нее в мозгу.
У коек сновали нянечки. Это казалось вполне естественным. Она закрыла глаза и осторожненько попыталась подумать. На мысленном экране возникло слабое изображение старческой фигуры в клерикальном облачении. «Отец?! — с сомнением сказала Таппенс. — Это отец?!». Вспомнить она оказалась не в состоянии. Просто она так полагала.
«Но почему я лежу больная в больнице? — подумала Таппенс. — Я имею в виду, я ведь сестра в больнице, значит мне полагается быть в униформе. В униформе ДМО»[14].
— О боже, — сказала Таппенс.
Вскоре перед ее койкой материализовалась нянечка.
— Чувствуем себя лучше, дорогая? — с напускной бодростью сказала она. — Это же здорово, правда?
Здорово ли это, Таппенс вовсе не была уверена. Нянечка сказала что-то о чашке чая.
— Я вроде как пациентка, — с некоторым неодобрением сказала Таппенс самой себе. Она полежала спокойно, восстанавливая в памяти разрозненные мысли и слова. — Солдаты, — сказала Таппенс. — Члены ДМО. То есть, разумеется, я же член ДМО.
Нянечка принесла ей немного чая в какой-то поилке и поддерживала Таппенс, пока та пила. Боль снова стрельнула по всей ее голове.
— Я член ДМО, вот кто я такая, — сказала Таппенс вслух.
Няня посмотрела на нее, как будто ничего не поняла.
— У меня болит голова, — добавила Таппенс.
— Скоро ей будет легче, — сказала няня. Она убрала поилку, сообщив сестре на ходу:
— Четырнадцатая проснулась. Впрочем, она довольно слабая.
— Она что-нибудь сказала?
— Сказала, что она весьма важная персона, — ответила няня.
Палатная медсестра легонько фыркнула, показывая тем самым, как она относится к обыкновенным пациентам, которые корчат из себя бог знает кого.
— Ну это мы еще посмотрим, — сказала сестра. — Поживей, няня, не весь же день держать в руках эту поилку!
Таппенс в полудремотном состоянии лежала на подушках. Она еще не преодолела ту стадию, когда мысли проносились у нее в голове в довольно неорганизованной манере.
Она почувствовала, что тут непременно должен оказаться кто-то, кого она хорошо знает. Странная какая-то больница. Не такую больницу она помнила. Не в такой она работала нянечкой. «Там были все солдаты, вон в чем дело, — сказала Таппенс самой себе. — Хирургическая палата, я присматривала за рядами А и Б». Она подняла веки и еще раз огляделась. Этой больницы она определенно никогда раньше не видела. И сама она не имеет никакого отношения к выхаживанию хирургических больных, неважно военных или нет.
— Интересно, где же это, — сказала Таппенс. — В каком месте? — Она попыталась вспомнить название какого-нибудь города. Единственное, что пришло ей в голову, были Лондон и Саутгемптон.
У койки появилась палатная медсестра.
— Чувствуем себя немного лучше, я надеюсь, — сказала она.
— Я в полном порядке, — заявила Таппенс. — А что со мной такое?
— Вы ушибли голову. Я полагаю, вам довольно больно, нет?
— Больно, — ответила Таппенс. — Где я?
— В Королевской больнице Маркет Бейсинга. Таппенс переварила эту информацию, но та ничего ей не подсказала.
— Старый священник, — сказала она.
— Простите?..
— Да так, ничего. Я…
— Мы еще не занесли вашу фамилию в карту диетического питания, — сказала палатная сестра.
Она держала наготове ручку «Бик» и вопрошающе смотрела на Таппенс.
— Мою фамилию?
— Да, — сказала сестра. — Для записи, — добавила она, как бы помогая.
Таппенс молчала, раздумывая. Имя. Как же ее имя? «Как глупо, — сказала Таппенс самой себе. — Выходит, я позабыла его. И однако должно же у меня быть имя». Она вдруг испытала едва заметное чувство облегчения. Лицо пожилого священнослужителя пронеслось у нее в мозгу, когда она решительно сказала:
— Ну конечно. Пруденс.
— П-р-у-д-е-н-с?
— Совершенно верно, — сказала Таппенс.
— Это ваше христианское имя. А фамилия?
— Каули. К-а-у-л-и.
— Я рада, что это выяснилось, — сказала сестра и отошла с видом человека, исполнившего свой долг.
Таппенс почувствовала легкую радость. Пруденс Каули. Пруденс Каули в ДМО, а ее отец — священник в… каком-то приходе, было время военное… «Странно, — сказала Таппенс самой себе, — как-то не так все вспоминается. Мне кажется, все это произошло очень давно». Она пробормотала себе под нос: «Это было ваше бедное дитя?». Интересно, она это только что сказала или кто-то другой?
Сестра вернулась.
— Ваш адрес, — сказала она, — мисс… мисс Каули — или миссис Каули? Вы спросили о каком-то дитяти?
— Это было ваше бедное дитя? Кто-нибудь сказал это мне или это я им говорю?
— Пожалуй, на вашем месте я бы сейчас немного поспала, дорогая, — сказала сестра.
Она отошла и отнесла полученную информацию в соответствующее место.
— Она, похоже, пришла в себя, доктор, — заметила сестра. — И она говорит, что ее зовут Пруденс Каули. Но адреса, похоже, не помнит. Она сказала что-то о ребенке.
— Ну что ж, — в привычной для него небрежной манере произнес доктор, — дадим ей еще сутки. Она довольно неплохо приходит в себя после сотрясения мозга.
Томми порылся в поисках ключа. Но не успел он им воспользоваться, как дверь распахнулась — в проеме стоял Альберт.
— Ну, — сказал Томми, — она вернулась? Альберт медленно покачал головой.
— И никаких вестей от нее — ни телефонного звонка, ни писем, ни телеграммы?
— Ничего, говорю же вам, сэр. Вообще ничего. И от других тоже ничего. Она затаилась, но она им попалась — вот что я думаю. Она им попалась.
— Да что вы этим хотите сказать — она им попалась? — взорвался Томми. — Поначитаетесь черт знает чего! Кому она попалась?
— Ну вы знаете, о чем я. Банда.
— Какая еще банда?
— Возможно, одна из тех банд, у которых кнопочные ножи. Или международная банда.
— Перестаньте молоть чепуху, — сказал Томми. — Вы знаете, что я думаю?
Альберт вопрошающе на него посмотрел.
— Пожалуй, она проявила страшную невнимательность к нам, не послав нам никакой весточки, — сказал Томми.
— О-о, — протянул Альберт. — Ну я понимаю, что вы имеете в виду. Я полагаю, можно выразиться и так. Если вам от этого станет легче, — весьма некстати добавил он. Он взял у Томми из-под мышки пакет. — Я вижу, вы привезли картину назад.
— Да, черт бы ее побрал, — отозвался Томми. — Пользы от нее как от козла молока.
— И что же, вы совсем нечего с ее помощью не узнали?
— Не совсем так. Кое-что я узнал, а вот пригодится ли то, что я узнал, я не знаю. — Потом он добавил:
— Я полагаю, ни доктор Марри, ни мисс Паккард из «Солнечного кряжа» не звонили? Ничего такого?
— Звонил только зеленщик, который сообщил, что у него есть очень хорошие баклажаны. Он знает, что госпожа любит баклажаны. Он всегда ставит ее в известность. Но я сказал, что в данный момент ее нет. — И добавил:
— На обед вам цыпленок.
— Просто удивительно, что ничего, кроме цыплят, вы придумать не в состоянии.
— На этот раз — тощий.
— Ничего, сойдет, — сказал Томми. Зазвонил телефон.
Томми мгновенно соскочил со стула и тут же взял трубку.
— Алло?.. Алло?
Раздался слабый, далекий голос:
— Мистер Томас Бересфорд? Будете говорить по лич ному делу с Инвергэшли?
— Да.
— Не кладите трубку, пожалуйста.
Томми подождал. Возбуждение уже проходило. Ждать пришлось долго. Затем раздался знакомый ему голос, звонкий, деловой. Голос его дочери.
— Алло, это ты, папа?
— Дебора!
— Да. Почему ты как будто задыхаешься? Ты что, бежал?
Дочери, подумал он, вечно придираются.
— У меня на старости лет появилась легкая одышка, — сказал он. — Как ты там, Дебора?
— Ну у меня-то все в порядке. Слушай, пап, я тут кое-что видела в газете. Может, ты тоже видел. Я удивилась. Заметка об одной женщине, которая попала в аварию и находится в больнице.
— Ну? Не думаю, что я видел что-нибудь подобное. Я хочу сказать, вообще ничего не заметил. А что?
— Да ничего особенно плохого. Я решила, что это скорее всего автомобильная катастрофа. Там говорится, что эта женщина, кто бы она ни была… пожилая женщина… назвалась Пруденс Каули, а вот адреса ее они так и не узнали.
— Пруденс Каули?! Ты хочешь сказать…
— Ну да. Я только… ну… я задумалась. Это ведь мамино имя, разве нет? Я имею в виду, ее девичья фамилия и имя.
— Разумеется.
— Я постоянно забываю об этой Пруденс. Я хочу сказать, для нас ведь она никогда не была Пруденс, ни для тебя, ни для меня, да и не для Дерека.
— Нет, — сказал Томми. — Нет. Оно не из тех христианских имен, которое ассоциируется с твоей матерью.
— Да-да, я знаю, что не ассоциируется. Я лишь подумала, что это… довольно странно. Ты не думаешь, что это может оказаться кто-нибудь из ее родственников?
— Вполне возможно. Где это случилось?
— Больница в Маркет Бейсинге, по-моему, так там написано. Я полагаю, им хотелось разузнать о ней побольше. Мне лишь показалось интересным… ну, я знаю, есть уйма людей с фамилией Каули и масса людей с именем Пруденс. Но я решила позвонить и узнать. Удостовериться, так сказать, что мама дома и что с ней все в порядке и все такое.
— Понятно, — сказал Томми. — Да, понятно.
— Ну, говори, пап, она дома?
— Нет, — ответил Томми, — дома ее нет, и я даже не знаю, все ли с ней в порядке.
— Что ты такое говоришь? — сказала Дебора. — А чем мама занималась? Ты-то, я полагаю, был в Лондоне на этом тихушном сверхсекретном совершенно идиотском пережитке прошлого, молол языком со всеми этими стариками.
— Ты совершенно права, — сказал Томми. — Я вернулся оттуда вчера вечером.
— И ты обнаружил, что мамы нет — или ты знал, что она уехала? Ну же, пап, скажи мне. Ты встревожен. Я очень хорошо знаю, когда ты встревожен. Чем мама занималась? Она ведь что-то задумала, правда? Мне бы хотелось, чтобы, в ее-то возрасте, она научилась сидеть тихо и не делать глупостей.
— Она очень тревожилась, — сказал Томми. — Тревожилась из-за одного дела, связанного со смертью твоей внучатой тети Ады.
— Какого еще дела?
— Ну в доме для престарелых одна пациентка ей кое-что сказала, и она встревожилась из-за этой старушки. Та стала слишком много болтать, и твоя мать встревожилась, как бы она не накликала на себя беды. Потом мы поехали посмотреть оставшиеся после тети Ады вещи и выразили желание поговорить с этой старушкой, а оказалось, что она довольно неожиданно уехала оттуда.
— Ну это же кажется вполне естественным, разве нет?
— Приехали какие-то родственники и увезли ее.
— И это тоже вполне естественно, — сказала Дебора. — Чего мама-то переполошилась?
— Она вбила себе в голову, что с этой старушкой, вероятно, что-то случилось.
— Понятно.
— Если резать правду-матку, как говорится в пословице, она, похоже, исчезла. Самым натуральным образом. Я хочу сказать, это подтверждается адвокатами и банками. Только… нам не удалось обнаружить, где она находится.
— Ты хочешь сказать, мама отправилась на ее поиски?
— Да. А два дня назад она позвонила, что возвращается, но так до сих пор и не вернулась.
— И ты не получил от нее никаких вестей?
— Нет.
— Боже правый, тебе бы следовало получше присматривать за мамой, — укоризненно сказала Дебора.
— Ни один из нас не мог присматривать за ней, как следует, — возмутился Томми. — Ты тоже, Дебора, если на то пошло. Во время войны она тоже уехала из дома и такого понатворила!
— Но теперь-то совсем другое дело. Я хочу сказать, она же довольно старая. Ей следует сидеть дома и беречь свое здоровье. Я полагаю, ее одолела скука. Вот где собака зарыта.
— Ты сказала, больница в Маркет Бейсинге? — сказал Томми.
— В Мелфодшире. Час-полтора езды на поезде до Лондона, я думаю.
— Совершенно верно. А около Маркет Бейсинга есть одна деревушка под названием Саттон Чанселлор.
— Она тут при чем? — спросила Дебора.
— Некогда рассказывать, слишком долгая история, — сказал Томми. — Она имеет отношение к одной картине с изображением дома у моста около канала.
— По-моему, я не очень хорошо тебя слышу, — сказала Дебора. — Что ты такое говоришь?
— Неважно, — ответил Томми. — Я позвоню в больницу в Маркет Бейсинге и наведу справки. У меня такое чувство, что это твоя мамочка как пить дать. При сотрясении мозга, если ты знаешь, люди зачастую вспоминают сначала то, что имело место, когда они были детьми, а потом постепенно возвращаются к настоящему. Она назвала свое девичье имя. Вероятно, она попала в автомобильную катастрофу, но я бы нисколько не удивился, если ее стукнули по голове. Это как раз амплуа твоей матери. Она сама на все напрашивается. Я дам тебе знать, когда все узнаю.
Сорок минут спустя Томми Бересфорд бросил взгляд на свои часы и, положив трубку на рычаг, вздохнул в полном изнеможении. Появился Альберт.
— Так как насчет обеда, сэр? — спросил он. — Вы ведь ничего не ели, а я, к сожалению, вынужден сказать, что начисто позабыл о цыпленке… Сгорел дотла.
— Есть я ничего не хочу, — ответил Томми. — Вот выпить — другое дело. Принеси двойную порцию виски.
— Сию минуту, сэр, — сказал Альберт.
Томми опустился в старое, но удобное кресло, предназначавшееся только для него, и Альберт тут же подал виски.
— А теперь, я полагаю, вы бы хотели все услышать.
— Собственно говоря, сэр, — заявил Альберт извиняющимся тоном, — основное мне известно. Видите ли, поскольку я понял, что речь идет о госпоже и все такое прочее, я позволил себе вольность снять трубку с параллельного аппарата в спальне. Я полагал, вы не станете возражать, сэр, поскольку речь идет о госпоже.
— Я вас не виню, — сказал Томми. — Собственно говоря, я даже признателен вам. Если бы мне пришлось начать объяснять…
— Вы дозвонились всем, так ведь? В больницу, доктору и сестре-хозяйке?
— Нет нужды все это повторять, — сказал Томми.
— Больница в Маркет Бейсинге. Она и словом о ней не обмолвилась, как бы не так. Даже не сказала, что это ее адрес.
— Она и думать не думала, что это будет ее адрес, — возразил Томми. — Насколько я понимаю, ее, вероятно, оглушили ударом по голове в каком-то глухом местечке. Потом в машине ее отвезли и сбросили где-то на обочине, чтобы создалось впечатление, будто ее сбила машина. — Он добавил:
— Разбудите меня завтра в шесть тридцать. Я хочу выехать пораньше.
— Простите, что ваш цыпленок снова сгорел. Я положил его подогреть и совершенно о нем забыл.
— Черт с ними, с цыплятами, — отозвался Томми. — Я всегда считал, что это очень глупые птицы, выбегают под машины и кудахчут. Закопай труп завтра утром, устрой ему похороны.
— Она же не на пороге смерти, а, сэр?
— Умерьте свое мелодраматическое воображение. Если бы вы как следует слушали, вы бы услышали, что она уже пришла в себя, знает, кто она, кем была и где находится, а в больнице поклялись, что удержат ее там, пока я не приеду и снова не возьму ее под свое начало. Ни под каким видом она не должна ускользнуть одна и снова корчить из себя детектива.
— Раз уж мы заговорили о детективной работе… — Альберт в нерешительности прокашлялся.
— У меня нет особого желания говорить об этом, — сказал Томми. — Забудьте об этом, Альберт. Научитесь лучше бухгалтерскому делу или разведению цветов в окнах.
— Да нет, я просто подумал… я хочу сказать, что касается ключей к разгадкам…
— Ну так что насчет ключей к разгадкам?
— Я думал…
— Вот откуда все беды в жизни — от дум.
— Ключи к разгадке, — повторил Альберт. — Та картина, например. Она ведь ключ к разгадке?
Томми заметил, что Альберт повесил картину с домом у канала на стену.
— Если эта картина ключ к чему-то, так к чему же, вы думаете, она — ключ? — он слегка покраснел: застеснялся, что у него вышла такая неуклюжая фраза. — Я хочу сказать — в чем тут дело? Должна же она что-то значить? Я вот о чем думал, вы уж простите меня, что я об этом напоминаю…
— Валяйте, Альберт.
— О чем я думал, так это о письменном столе.
— О письменном столе?
— Да. О том, что доставили с маленьким столиком, двумя креслами и прочими вещами. Вы сказали, это фамильная собственность?
— Она принадлежала моей тете Аде, — ответил Томми.
— Ну вот это я и имел в виду, сэр. Это как раз то самое место, где находят ключи к разгадкам. В старых письменных столах. В антикварных вещицах.
— Возможно, — сказал Томми.
— Я знаю, это не мое дело, и мне не следовало бы ничего затевать, но, пока вас не было, сэр, я не удержался. Мне вынь да положь надо было пойти и посмотреть.
— Что — заглянуть в стол?
— Да, просто посмотреть, а нет ли там ключа к разгадке? Видите ли, в таких столах, в них ведь бывают потайные выдвижные ящики.
— Возможно, — сказал Томми.
— Ну вот. Там может оказаться разгадка. Спрятанная в потайном выдвижном ящике.
— Идея-то неплохая, — согласился Томми. — Но, насколько я знаю, для моей тети Ады не было нужды что-то там прятать в потайных выдвижных ящиках.
— От старушек можно ждать чего угодно. Они как галки или как сороки — уж и не помню, кто именно, — любят прятать вещи. Там может оказаться тайное завещание, что-нибудь, написанное невидимыми чернилами, или какое-нибудь сокровище. Или указание, где искать спрятанное сокровище.
— Простите, Альберт, но я вас, наверное, разочарую. Я просто уверен, что в этом симпатичном старинном письменном столе, который когда-то принадлежал моему дяде Уильяму, ничего подобного нет. Дядя Уильям тоже в старости стал сварливым, к тому же он был глух, как пробка, и обладал очень плохим характером.
— Я лишь-подумал, — сказал Альберт, — если посмотреть, ничего с ним не станется. — Он благочестиво добавил:
— Его все равно надо было почистить. Вы же знаете, какими становятся старые вещи у старушек. Они не так уж часто их вытаскивают, особенно, когда у них ревматизм, и им трудно передвигаться.
Томми задумался. Он вспомнил, что они с Таппенс бегло просмотрели ящики стола, сложили бумаги в два больших конверта, а несколько мотков пряжи, два кардигана, черную вельветовую накидку и три тонких наволочки из нижних ящиков убрали с другими разрозненными вещами, от которых нужно было избавиться. Вернувшись домой, они просмотрели бумаги в конвертах, но не обнаружили там ничего особенно интересного.
— Мы просмотрели их содержимое, Альберт, — сказал Томми. — Право же, провели за этим делом пару вечеров.
Два-три любопытных письма, несколько рецептов для приготовления ветчины, рецепты для консервирования фруктов, несколько заборных книжек на нормированные товары, карточек и других вещей, относящихся к военному времени. Вот и все. Ничего интересного.
— Ах, вон что, — сказал Альберт. — Так ведь это просто-напросто бумаги и тряпки, которые накапливаются годами и рассовываются по ящикам и столам. Я же толкую о действительно тайных материалах. Подростком, вы знаете, я полгода проработал с одним антикваром — зачастую помогал ему делать подделки. Там-то я и узнал кое-что о потайных выдвижных ящиках. Они обычно изготовляются одного типа. Есть три или четыре хорошо известных образца, но время от времени их меняют. Может быть, вы взглянули, а, сэр? Я хочу сказать, пока вас тут не было, я как-то постеснялся. Я бы не осмелился злоупотребить. — Он посмотрел на Томми с видом умоляющего пса.
— Ну что ж, — сдался Томми. — Идемте злоупотребим.
«Такой красивый предмет мебели, — думал Томми, стоя рядом с Альбертом и оглядывая унаследованный от тети Ады образец. — Неплохо сохранился, на нем хороший старый лак, свидетельствующий о мастерстве и искусстве ушедших дней».
— Ну Альберт, валяйте, — сказал он. — Повеселитесь. Только смотрите ничего не поломайте.
— Ну что вы, как можно. У меня никогда ничего не трескалось, я никогда ничего не резал ножом или что-нибудь такое. Прежде всего, мы опускаем переднюю сторону и кладем ее вот на эти две пластинки, которые вытаскиваются. Правильно, видите — доска откидывается, и именно здесь старушка, бывало, сидела. Какой красивый бюварчик был у вашей тети Ады, перламутровый. Он был в левом выдвижном ящике.
— Тут вот эти две штуковины, — сказал Томми.
Он вытащил два филигранных пилястровых вертикальных выдвижных ящика. Они оказались пустыми.
— Ах, эти, сэр. В них можно затолкать бумаги, но ничего по-настоящему тайного в них нет. Самое обычное — открыть средний шкафчик, вытащить его дно, а там оказывается небольшое углубление. Но есть и другие места и способы. Этот стол из тех, в которых много можно спрятать под низом.
— Но какая ж это тайна, а? Просто вытаскиваешь панель…
— Суть в том, что получается, как будто все, что можно найти, вы уже нашли. Вы вытаскиваете панель, а там углубление, куда можно положить много всяких вещей, которые вы хотите убрать с глаз посторонних. Но это, как говорится, еще не все. Потому как, вы видите, тут вот впереди небольшой кусочек дерева, вроде, как карниз. А его можно поднять — видите?
— Да-да, вижу. Поднимите-ка его.
— И тут оказывается потайная полость, как раз за средним замком.
— Но там ничего нет.
— Совершенно верно, — согласился Альберт. — И это вроде как обескураживает. Но если просунуть руку в эту полость и повести ею налево или направо, можно обнаружить два маленьких тоненьких выдвижных ящика, по одному с каждой стороны. Сверху там есть полукруглый вырез, за него можно зацепить пальцем и тихонько потянуть на себя… — С этими словами Альберт невообразимо выгнул кисть. — Иногда они застревают. Погодите… погодите… пошел.
Согнутым пальцем Альберт подтащил что-то изнутри, пока в отверстие не показался узкий выдвижной ящичек. Альберт извлек его и положил перед Томми с видом собаки, приносящей хозяину кость.
— Одну минуточку, сэр. Тут что-то лежит, завернутое в длинный тонкий конверт. Теперь обработаем другую сторону.
Он переменил руку и возобновил акробатические царапания. Вскоре на свет был вытащен второй ящик и положен рядом с первым.
— В этом тоже что-то есть, — сказал Альберт. — Еще один запечатанный конверт, который кто-то в свое время спрятал. Я даже не пытался открыть ни один из них — я бы такого не сделал. — Голос у него был в высшей степени праведным. — Это я оставил для вас… Но я хочу сказать… они могут оказаться ключами к разгадкам…
Вместе с Томми они извлекли содержимое запыленных ящиков. Первым Томми вытащил запечатанный конверт, скатанный в длину и скрепленный эластичной лентой, которая отцепилась при первом же прикосновении.
— Похоже, ценный — сказал Альберт.
Томми бросил взгляд на конверт. На нем стояло: «Конфиденциально».
— Ну вот, — сказал Альберт, — «Конфиденциально». Это ключ к разгадке.
Томми извлек содержимое конверта. С полстраницы тетрадочного листа было исписано выцветшими чернилами, причем страшно корявым почерком. Томми повертел листок и так и этак, а Альберт, тяжело дыша, заглядывал ему через плечо.
— «Рецепт миссис МакДоналд для крема из лососины, — прочитал Томми, — выданный в знак особого уважения. Возьмите два фунта вырезки из лососины, одну пинту джерсейской сметаны, рюмку бренди и свежий огурец…» — Томми замолчал. — Простите, Альберт, этот ключ к разгадке, несомненно, приведет нас к хорошей стряпне.
Альберт издал какие-то звуки, свидетельствующие о его отвращении и разочаровании.
— Ничего, попробуем еще, — успокоил его Томми. Очередной запечатанный конверт оказался не таким уж древним. На нем было две печати серого воска, с изображением на каждой из них дикой розы.
— Красиво, — произнес Томми, — весьма странно для тети Ады. Наверное, как готовить пирог с бифштексом.
Томми разорвал конверт, и брови у него поползли вверх. Из конверта выпали десять аккуратно сложенных пятифунтовых банкнот.
— Тонюсенькие, — сказал он. — Это старинные. Вы знаете, такие у нас были во время войны. Качественная бумага. Вероятно, уже не являются законным платежным средством.
— Деньги! — воскликнул Альберт. — Зачем ей были все эти деньги?
— Ну это сбережения старушки на черный день, — ответил Томми. — У тети Ады всегда были сбережения на черный день. Много лет назад она как-то сказала мне, что у каждой женщины должно быть пятьдесят фунтов пятифунтовыми банкнотами на всякий, как она выражалась, непредвиденный случай.
— Ну деньги-то пригодятся, — сказал Альберт.
— Не думаю, что они абсолютно устарели. По-моему, их еще можно обменять в банке.
— Остался еще один конвертик, — сказал Альберт. — Тот, что из другого ящика.
Конверт оказался потолще, с тремя важными с виду печатями. На нем было написано той же корявой рукой: «В случае моей смерти этот конверт должен быть в неоткрытом виде отправлен моему стряпчему мистеру Рокбери из адвокатской конторы „Рокбери энд Томкинс“, либо же моему племяннику Томасу Бересфорду. Не имеющему на это права не вскрывать».
Внутри лежало несколько плотно исписанных страничек. Почерк был плохой, очень корявый, тут и там довольно неразборчивый. Испытывая определенные трудности, Томми прочел записку.
— «Я, Ада Мэрайа Фэншо, записываю здесь некоторые вещи, о которых мне стало известно и о которых мне рассказали люди, проживающие в нашем приюте для престарелых под названием „Солнечный кряж“.
Я не могу поручиться за то, что верна вся представленная здесь информация, но, похоже, есть основания полагать, что здесь имеют — или уже имели — место подозрительные, а то и преступные действия. Элизабет Муди, глупая, но я думаю, правдивая женщина, заявляет, будто она опознала здесь хорошо известную преступницу. Среди нас, вероятно, есть отравитель. Лично я предпочитаю сохранять беспристрастность, но я буду смотреть в оба. Я предполагаю записать здесь некоторые факты, которые стали мне известны. Возможно, все это — бред сивой кобылы. Просьба к моему стряпчему или к моему племяннику Томасу Бересфорду провести полное расследование».
— Ну вот! — с триумфом сказал Альберт. — А я вам что говорил! Это же КЛЮЧ К РАЗГАДКЕ!