С противоположной стороны улицы Томми обозревал здание конторы господина Партингейла, Харриса, Локриджа и Партингейла.
Старинный особняк выглядел в высшей степени респектабельным. Медная дощечка была сильно изношена, но красиво начищена. Он пересек улицу, вошел во вращающуюся дверь, и его приветствовал стук расходившихся вовсю пишущих машинок.
Над открытым окошечком красного дерева справа от входа стояла надпись: «СПРАВКИ», и Томми направился туда.
Внутри оказалась небольшая комнатка, где три женщины печатали, а два клерка склонились над письменными столами, снимая копии с документов.
Там определенно царила едва уловимая затхлая атмосфера с юриспруденческим ароматом.
Сурового вида женщина лет тридцати пяти с выцветшими волосами, в пенсне, встала из-за машинки.
— Чем могу служить?
— Я хотел бы повидать мистера Эклза.
Женщина еще больше посуровела.
— Вам назначено?
— Боюсь, что нет. Я просто проезжаю сегодня через Лондон.
— Боюсь, сегодня мистер Эклз страшно занят. Возможно, какой-нибудь другой сотрудник фирмы…
— Мне нужно было повидать именно мистера Эклза. У нас с ним уже была кое-какая переписка.
— О, понятно. Назовите свое имя.
Томми сообщил свое имя и адрес, и блондинка направилась к телефону у нее на столе. После приглушенного разговора она вернулась.
— Клерк проводит вас в приемную. Мистер Эклз примет вас минут через десять.
Томми провели в приемную, где стояли книжный шкаф, заполненный довольно старыми увесистыми томами, и круглый стол, заваленный всевозможными финансовыми газетами. Томми посидел там и еще раз перебрал в уме разработанные методы подхода. Он гадал, каким окажется мистер Эклз. Когда его наконец провели в кабинет, и мистер Эклз встал из-за стола поприветствовать его, он без какой-либо особой причины решил, что может сказать себе, что мистер Эклз ему не нравится. Он пытался разобраться, почему именно, но не смог. Казалось бы, никакой явной причины для неприязни нет. Мистер Эклз оказался мужчиной лет сорока пяти, с седеющими волосами, слегка редеющими на висках. Лицо вытянутое, довольно грустное, с каким-то особым застывшим выражением, проницательные глаза и весьма приятная улыбка, которая время от времени вдруг нарушала естественную грусть его выражения.
— Мистер Бересфорд?
— Да. Дело, право, пустяковое, но моя жена так тревожится. Она писала вам, я полагаю, а может, звонила, чтобы узнать, не можете ли вы сообщить ей адрес некоей миссис Ланкастер.
— Миссис Ланкастер? — произнес мистер Эклз, сохраняя совершенно невыразительное лицо. Это был даже не вопрос — фамилия так и повисла в воздухе.
«Осторожный человек, — подумал Томми, — но для юристов осторожность — это вторая натура. Собственно, будь он моим адвокатом, я бы его не осуждал».
Он продолжал:
— До недавнего времени она жила в одном приюте для престарелых под названием «Солнечный кряж», весьма приличном заведении. Собственно, там же находилась и одна моя тетя и чувствовала себя весьма неплохо.
— О да, разумеется, разумеется, теперь я вспомнил. Миссис Ланкастер. Она, по-моему, там уже не живет? Так ведь?
— Да, — ответил Томми.
— В данный момент я не совсем помню, — он протянул руку к телефону. — Я только освежу свою память…
— Я вам все объясню, — сказал Томми. — Адрес миссис Ланкастер был нужен моей жене потому, что она оказалась владелицей одной вещи, которая первоначально принадлежала миссис Ланкастер. Речь идет о картине. Миссис Ланкастер подарила ее моей тете, мисс Фэншо. Тетя недавно умерла, и ее имущество осталось мне. В том числе и эта картина. Моей жене картина очень нравится, но ей как-то неловко. Она думает, что, возможно, миссис Ланкастер дорожит этой картиной, в каком случае, считает моя жена, она должна предложить вернуть картину миссис Ланкастер.
— Понятно, — сказал мистер Эклз. — Безусловно, ваша жена поступает в высшей степени порядочно.
— Откуда нам знать, — с приятной улыбкой продолжал Томми, — как пожилые люди относятся к своим пожиткам. Возможно, ей было приятно, что картина у тети, — ведь тетя ею восхищалась; но, поскольку тетя вскорости после этого умерла, вероятно, может показаться несколько несправедливым, что картина переходит в собственность чужих людей. Никакого названия на картине нет. На ней изображен какой-то дом в сельской местности. Как знать, это может оказаться какой-нибудь фамильный дом, связанный с миссис Ланкастер.
— Вполне, вполне, — ответил мистер Эклз. — Но я думаю…
В дверь постучали, вошел клерк, достал из папки лист бумаги и положил его на стол перед мистером Эклзом. Мистер Эклз опустил глаза.
— Ах, да, теперь припоминаю. Да, я полагаю, миссис… — он бросил взгляд на визитку Томми, лежавшую у него на столе. — Бересфорд действительно звонила и перемолвилась со мной парой слов. Я посоветовал ей связаться с Хэммерсмитским отделением «Сазерн Каунтиз Бэнк». Это единственный адрес, который известен мне самому. Письма, адресованные на адрес банка на имя миссис Ричард Джонсон, должны пересылаться ей. Миссис Джонсон, я полагаю, приходится миссис Ланкастер племянницей или дальней кузиной, и именно миссис Джонсон вела со мной переговоры относительно определения миссис Ланкастер в «Солнечный кряж». Она просила меня навести подробные справки о данном заведении, потому как она лишь вскользь слышала о нем от подруги. Мы это сделали и, уверяю вас, весьма добросовестно. Говорили, что это отменное заведение, и, по-моему, родственница миссис Джонсон, миссис Ланкастер, провела там несколько счастливых лет.
— Что не помешало ей совершенно неожиданно уехать оттуда, — подбросил Томми.
— Да. Да, я полагаю, она оттуда уехала. Миссис Джонсон, кажется, вернулась недавно из Восточной Африки — сейчас столько народу возвращается! Они с мужем, по-моему, несколько лет прожили в Кении. Они обустроили свою жизнь по-новому и решили, что сами в состоянии присматривать за престарелой родственницей. Боюсь, в данный момент я не знаю, где именно проживает миссис Джонсон. Я получил письмо, в котором она прислала чек и благодарила меня за услуги, а также сообщала, что если у меня возникнет необходимость связаться с нею, я должен адресовать письма на отделение ее банка, так как она все еще не уверена, где именно они с мужем поселятся. Боюсь, мистер Бересфорд, это и все, что мне известно.
Он был вежлив, но тверд. Ни замешательства, ни обеспокоенности он не выказывал, однако в голосе угадывалась не терпящая возражений категоричность. Затем он распрямился, и его манеры несколько смягчились.
— Право, мистер Бересфорд, я бы особенно не переживал, вы знаете, — успокаивающе сказал он. — Вернее, не позволил бы беспокоиться вашей жене. Миссис Ланкастер, я полагаю, довольно старая женщина, склонная к забывчивости. Она, вероятно, совершенно забыла об этой картине. Ей, я полагаю, 75 или 76 лет. В таком возрасте человек легко все забывает.
— Вы знали ее лично?
— Нет, фактически я никогда с ней не встречался.
— Но вы знали миссис Джонсон?
— Она заходила ко мне проконсультироваться относительно своих дел. Она показалась мне приятной, деловой женщиной. Весьма компетентной в тех вопросах, которыми занималась.
Он встал и сказал:
— Сожалею, что не могу вам помочь мистер Бересфорд.
Томми вежливо, но твердо давали понять, что прием окончен.
Он вышел на Блумбери-стрит и поискал глазами такси. Пакет, который он нес, хотя и, не тяжелый, был довольно неудобный. Он на мгновение поднял глаза на здание, из которого только что вышел. В высшей степени респектабельное, с устоявшейся репутацией. Тут ни к чему не придраться, ничего вроде плохого ни с господами Партингейлом, Харрисом, Локриджем и Партингейлом, ни с мистером Эклзом, ни тебе признаков тревоги или подавленности, ни изворотливости или неловкости. В романах, мрачно подумал Томми, при упоминании имени миссис Ланкастер или миссис Джонсон человек бы виновато вздрогнул, либо же у него забегали глаза. В реальной жизни, казалось, подобное не имеет места. Если у мистера Эклза и был какой-то особый вид, так это вид человека, который чересчур вежлив, чтобы негодовать по поводу того, что у него понапрасну отнимают время подобными расспросами.
И все же, подумал про себя Томми, мистер Эклз мне не нравится. Ему смутно вспомнились другие примеры из прошлого, другие люди, которые ему почему-то не нравились. Зачастую эти догадки — ибо это были всего лишь догадки, не более — оказывались верными. Впрочем, возможно, все гораздо проще. Если в свое время вам приходилось неоднократно иметь дело с различными личностями, у вас уже вырабатывалось в отношении их особое чувство — так антиквар инстинктивно узнает подделку, еще даже не прибегнув к экспертизе. Просто эта вещь, что называется, не то. То же самое, вероятно, испытывает и кассир в банке, которому предлагают первоклассно подделанную банкноту.
«Он производит впечатление совершенно обыкновенного человека, — подумал Томми. — И выглядит нормально, говорит нормально, а вот поди ж ты…» — Он, как малахольный, замахал руками, подзывая такси, водитель которого бросил на него прямой холодный взгляд, поддал газу и уехал. «Свинья», — заключил Томми.
Его взгляд устремлялся то в один, то в другой конец улицы, выискивая средство передвижения повежливее. На тротуаре было довольно много народу. Кто спешил, кто просто прогуливался, а один человек как раз напротив Томми на другой стороне улицы разглядывал какую-то медную дощечку. После пристального ее изучения он обернулся, и глаза у Томми открылись чуть шире. Он знал это лицо. Он смотрел, как человек прошелся до конца улицы, остановился, повернулся и пошел обратно. Кто-то вышел из здания у Томми за спиной, и тут же человек на другой стороне несколько ускорил шаг, по-прежнему идя по противоположной стороне улицы, но на одном уровне с человеком, только что вышедшим из двери. Глянув вслед удалявшейся фигуре, Томми решил, что это почти наверняка мистер Эклз. В тот момент появилось замедлившее ход такси. Томми поднял руку, такси остановилось, он открыл дверцу и сел в машину.
— Куда?
Томми поколебался, глядя на свой сверток. Уже было собравшись назвать один адрес, он передумал и сказал:
— Лайэн-стрит, четырнадцать.
Четверть часа спустя он добрался до места своего назначения. Расплатившись с таксистом, он позвонил и спросил мистера Айвора Смита. Когда его провели в кабинет на втором этаже, мужчина, сидевший за столом лицом к окну, повернулся и сказал с легким удивлением:
— Хелло, Томми, неужто это вы? Давненько уж не виделись. Как это вас сюда занесло? Просто проведываете друзей?
— Да нет, Айвор, если бы.
— Я полагаю, вы направляетесь после конференции домой?
— Да.
— Обычная говорильня, я полагаю? Никаких выводов не сделано и ничего полезного не сказано.
— Совершенно верно. Все — понапрасну потраченное время.
— Большей частью, я думаю, слушали этого старого сыщика Уоддока, а он знай себе трепался. Страшнейший зануда. С каждым годом становится все хуже.
— Да-да.
Томми сел на стул, который ему подтолкнули, принял сигарету и заговорил:
— Я тут подумал… правда, это всего лишь предположение… не известно ли вам чего-нибудь компрометирующего о некоем Эклзе, стряпчем из фирмы господ Партингейла, Харриса, Локриджа и Партингейла.
— Ну и ну! — произнес человек, которого звали Айвор Смит. Он поднял брови. Для этого дела они у него были очень подходящие. Их кончики у носа подскочили, а противоположные концы у щек опустились до невообразимой степени. При малейшем поводе для этого они придавали ему вид человека, который испытал страшный удар, хотя для него это был совершенно обычный жест. — Вы где-то столкнулись с Эклзом?
— Беда в том, — ответил Томми, — что я абсолютно ничего о нем не знаю.
— А вы хотите кое-что узнать?
— Да.
— Гм. И что же заставило вас прийти ко мне?
— Я увидел на улице Андерсона. Я уж давно его не видел, но я его узнал. Он за кем-то следил. Кто бы это ни был, это наверняка был кто-то из здания, из которого я как раз вышел. Там находятся конторы двух адвокатских фирм бухгалтеров-экспертов. Разумеется, он мог следить за сотрудником любой из этих фирм, да только человек, уходивший от меня по улице, показался мне похожим на Эклза. И я подумал: а не моему ли мистеру Эклзу, по счастливой случайности, уделяет внимание Андерсон?
— Н-да, — произнес Айвор Смит. — Ну, Томми, вы всегда были мастер отгадывать.
— Так кто же Эклз?
— А вы не знаете? Не имеете представления?
— Ни малейшего. Коротко говоря, я пошел к нему в расчете получить кое-какую информацию относительно одной старой леди, которая недавно уехала из одного дома для престарелых. Стряпчим, которого нанимали заниматься его обустройством, был мистер Эклз. Он, похоже, проделал все с абсолютной благопристойностью и деловитостью. Мне нужен был ее теперешний адрес. Он заявляет, что его у него нет. Вполне возможно, что и нет… только я почему-то ему не верю. Он — единственная для меня возможность отыскать ее.
— И вы хотите найти ее?
— Да.
— Не думаю, что могу оказаться вам полезным. Эклз весьма респектабельный, хороший стряпчий, он много зарабатывает, у него исключительно респектабельная клиентура: мелкопоместное дворянство, лица свободной профессии, отставники армии и флота, генералы и адмиралы и т. д. и т. п. Он воплощенная респектабельность. Судя по тому, что вы мне рассказали, мне представляется, что он строго придерживается рамок юридической деятельности.
— Однако же… однако же вы интересуетесь мистером Эклзом, — предположил Томми.
— Да, мы очень интересуемся мистером Джеймсом Эклзом. — Айвор Смит вздохнул. — Мы интересуемся им по меньшей мере уже шесть лет. И до сих пор — никаких результатов.
— Весьма любопытно. — сказал Томми. — Тогда я спрошу вас снова. Так кто же этот мистер Эклз?
— Вы имеете в виду, в чем мы Эклза подозреваем? Ну, если выразить это одним предложением: мы подозреваем его в том, что он один из лучших организаторов уголовных преступлений в нашей стране.
— Уголовных преступлений?! — Томми, казалось, удивлен.
— О да, да. Никакого плаща и кинжала. Ни разведки, ни контрразведки. Самые обыкновенные уголовные преступления. Он человек, который, как нам известно, сам до сих пор не совершил ни одного уголовного преступления. Он сроду ничего не украл, не сделал ни одного подлога, не обратил вверенное имущество в свою пользу, у нас против него абсолютно никаких улик. И все же, когда бы ни происходило какое-нибудь крупное спланированное ограбление, мы каждый раз обнаруживаем, что где-то на заднем плане непременно маячит мистер Эклз, ведущий безупречно правильную жизнь.
— Шесть лет, — задумчиво произнес Томми.
— Может, даже и больше. Потребовалось какое-то время, чтобы углядеть тут некий замысел. Ограбления банков, кража драгоценностей у граждан, всевозможные дела, связанные с крупными деньгами — и везде непременно какая-то строго определенная модель. Невозможно было не почувствовать, что родились все эти дела в голове одного и того же человека. Исполнителям, которые их проворачивали, никогда не приходилось ничего планировать. Они шли, куда им велели, они делали, что им приказывали, им никогда не приходилось думать. Думал кто-то другой.
— И как же вы вышли на Эклза? Айвор Смит задумчиво покачал головой.
— Это слишком долгая история. Он человек, у которого много знакомых, много друзей. С одним он играет в гольф, другие обслуживают его машину, его представляют фирмы маклеров. Его интересует невинный бизнес, которым занимаются отдельные компании. Сам замысел вырисовывается все яснее, не проясняется лишь роль Эклза. Одно бросается в глаза: зачастую мистера Эклза просто не оказывается в стране. Планируется, скажем, крупное ограбление банка (имейте в виду, грабители идут на огромные затраты), а где в это время мистер Эклз? В Монте-Карло или в Цюрихе, а то и ловит лосося в Норвегии. Можете быть абсолютно уверены, что мистера Эклза вы не найдете и за сто миль от того места, где совершается преступление.
— И однако вы его подозреваете?
— О да. Сам-то я в этом абсолютно уверен. А вот поймаем ли мы его хоть когда-нибудь — этого я не знаю. Человек, который сделал подкоп под банк, человек, который вырубил ночного сторожа, кассир, который с самого начала участвовал в этом деле, управляющий банка, который выложил всю необходимую информацию, — ни один из них понятия не имеет об Эклзе, ни один из них, скорее всего, никогда его не видел. Цепочка тянется длинная, но дальше двух звеньев никто никого не знает.
— Нечто вроде доброго старого плана ячейки?
— Более или менее. Но за всем этим кроется весьма оригинальное мышление. Я думаю, в один прекрасный день что-нибудь да произойдет, и у нас появится возможность. Кто-нибудь, кому ничего не полагается знать, что-то да узнает. Нечто совершенно тривиальное, зато такое, что самым странным образом может наконец оказаться уликой.
— Он женат — у него есть семья?
— Нет, так он еще сроду не рисковал. Он живет один с экономкой, садовником и дворецким-слугой. Устраивает скромные, приятные приемы, и я готов поклясться, что все до единого гостя, которые когда-либо переступали его порог, вне подозрений.
— И никто не разбогател?
— Да, тут вы нащупали важный момент, Томас. Кто-то ведь должен богатеть. Должны же увидеть, что кто-то богатеет. Эта сторона дела обставлена очень умно. Крупные выигрыши на скачках, покупка облигаций и акций, любые предприятия, дающие возможность рискнуть и заработать большие деньги — и все так обтяпано, что не подкопаешься. Много денег припрятано за границей, в разных городах и странах. Это громадный концерн по производству денег — и эти деньги постоянно в движении, они перемещаются с места на место.
— Ну что ж, — сказал Гомми, — желаю вам удачи. Надеюсь, вы все же поймаете своего человека.
— А вы знаете, я думаю, когда-нибудь да поймаю. Появись возможность вышибить его из седла, появилась бы и надежда.
— И чем же вы хотели бы его вышибить?
— Опасностью, — сказал Айвор. — Хотелось бы заставить его почувствовать, что ему грозит опасность. Дать ему понять, что кто-то вышел на него. Нагнать на него страху. Стоит человеку забеспокоиться, как он может совершить какую-нибудь глупость. Он может сделать ошибку. Именно так ведь и ловят людей, вы знаете. Возьмите самого умного человека, какой только есть на свете, какой может все блестяще спланировать и ни за что не оступится. Но стоит ему только расстроиться из-за какой-нибудь мелочи, как он тут же сделает ошибку. Так что я надежды не теряю. А теперь давайте послушаем вашу историю. Возможно, вы что-то знаете, что может оказаться полезным.
— Боюсь, ничего, имеющего отношение к преступлениям, так, мелочь всякая.
— Ну рассказывайте.
Томми поведал свою историю без всяких ненужных извинений за ее тривиальность. Айвор, он знал, не из тех, кто презирает тривиальность. Айвор, по сути дела, сразу же нащупал узловой момент, из-за которого Томми и пришел к нему.
— И ваша жена исчезла, говорите?
— Это на нее не похоже.
— Серьезное дело.
— Для меня серьезное — как пить дать.
— Могу себе представить. Вашу хозяйку я встречал всего один раз. Она умна.
— Если она за что-то берется, — заявил Томми, — то идет как терьер по следу.
— В полицию вы не обращались?
— Нет.
— А почему?
— Ну мне трудно поверить, что с ней что-нибудь случилось. С Таппенс всегда все в порядке. Просто она бросается за любым зайцем, какого только увидит. Возможно, у нее просто не было времени связаться со мной.
— Мм… Мне это очень не нравится. Ищет дом, говорите? Это и впрямь может оказаться интересным. Дело в том, что мы иногда выходим на торговцев недвижимостью.
— Торговцев недвижимостью?! — Томми, казалось, удивлен.
— Да. Милых, обыкновенных, ничем не примечательных агентов по торговле недвижимостью в небольших провинциальных городках, причем все они не очень далеко от Лондона. Фирма Эклза ведет много дел с этими агентами — и для них. Иногда он выступает в роли стряпчего со стороны покупателей, а иногда со стороны продающих, и он также подряжает различные агентства по продаже недвижимости от имени клиентов. И мы порой задумывались: почему? Все это вроде бы не очень прибыльно, вы понимаете…
— Но вы полагаете, что за этим что-то кроется?
— Ну, может быть, вы помните крупное ограбление Лондонского Южного банка несколько лет назад? Так вот, там фигурировал дом в сельской местности — одиноко стоящий дом. Он служил ворам местом сбора. Там они были не особенно заметны, но именно там они прятали наворованное. Люди в округе стали рассказывать о них всякие истории и гадать, что это за личности, которые приезжают и уезжают в довольно необычное время. Посреди ночи приезжали и уезжали всевозможные машины. А люди в сельской местности весьма любопытны в отношении соседей. Само собой, полиция совершила налет на этот дом, захватила часть награбленного добра, а также трех человек, одного из которых опознали.
— Ну и это никуда вас не вывело?
— Нет, право. Мужчины отказывались говорить, их хорошо представляли и защищали, они получили долгие сроки тюрьмы, а через полтора года все оказались на свободе. Вызволили их очень смело.
— Я вроде бы припоминаю, что читал об этом. Один исчез прямо из уголовного суда, куда его привели два охранника.
— Совершенно верно. Все было продумано до тонкостей, на их побег потратили уйму денег. Мы, однако, считаем, что человек, стоявший в ответе за работу штаба, понял, что допустил ошибку, когда один и тот же дом использовался в течение слишком долгого времени, и им заинтересовались местные жители. Кто-то, вероятно, решил, что было бы лучше, если бы сообщники жили, скажем, в тридцати домах в разных местах. Приезжают люди и снимают дом, скажем, мать с дочерью, вдова или, скажем, ушедший на пенсию армейский офицер с женой. Милые такие люди. Они делают в доме кое-какой ремонт, приглашают местного строителя и улучшают канализационную систему, а то и какую-нибудь лондонскую фирму для отделки. А годика через полтора, в силу каких-то обстоятельств, жильцы продают дом и уезжают на местожительство за границу. Нечто вроде этого. Все весьма естественно. Пока они арендовали дом, он, возможно, использовался в довольно необычных целях! Но никто ничего подобного не подозревает. К ним приезжают друзья — не слишком часто. Всего лишь время от времени. А как-нибудь вечером устраивается, скажем, нечто вроде годовщины для парочки средних лет; или вечеринка по случаю чьего-то совершеннолетия. Приезжает и уезжает много машин. Скажем, за полгода совершено пять крупных краж, но добыча каждый раз проходит через пять разных домов в разных же частях сельской местности. Пока, дорогой мой Томми, это всего лишь предположение, но мы над ним работаем. Предположим, ваша старушка дарит картину с изображением дома, а это оказывается важный дом. И предположим, что это и есть тот дом, который ваша хозяйка где-то видела и бросилась разыскивать. А еще предположим, что кто-то не хотел бы, чтобы этим домом интересовались… Вы знаете, тут вполне может быть какая-то связь.
— Все это слишком уж притянуто за уши.
— О да, я согласен. Но уж в такие мы живем времена… В нашем мире творится нечто невероятное.
Несколько устало Томми вышел из четвертого за день такси и осмотрелся. Таксист высадит его в небольшом cul-de-sac[12], который уютно вписывался в один из протуберанцев Хэмпстед-Хита[13]. Этот cul-de-sac, казалось, подвергался какой-то «художественной» обработке. Каждый дом был не похож ни на один другой. Тот, который искал Томми, состоял из большой студии с фонарями на крыше и приложения к ней (весьма похожего на флюс) из трех комнат. По стене дома взбегала приставная лестница, покрашенная в ярко-зеленый цвет. Томми открыл калитку, прошел по дорожке и, не увидев звонка, приложился к молотку. Не получив ответа, он подождал немного, потом снова взялся за молоток, на этот раз постучав несколько громче.
Дверь отворилась так неожиданно, что он чуть не опрокинулся назад. На пороге стояла женщина. С первого же взгляда у Томми создалось впечатление, что она — одна из самых некрасивых женщин, которых он когда-либо видел. На крупном и широком, похожем на оладью лице сидели два огромных глаза, двух, казалось, невыносимо разных цветов: один — зеленый, другой — карий; над благородным величественным лбом вставала, будто рощица, копна буйно разросшихся волос. Пурпурный комбинезон был заляпан глиной, и Томми обратил внимание, что рука, придерживавшая дверь, исключительно красива.
— О-о, — протянула она. У нее оказался глубокий и довольно приятный голос. — Что у вас? Я занята.
— Миссис Боскоуэн?
— Да. Что вам угодно?
— Моя фамилия Бересфорд. Не уделите ли вы мне немного времени?
— Не знаю. Право, неужели непременно надо было приходить сюда? Что у вас? Какая-нибудь картина? — Она скользнула взглядом по пакету у него под мышкой.
— Да. Речь идет об одной из картин вашего мужа.
— Вы хотите ее продать? У меня много его картин, больше я их не хочу покупать. Снесите ее в одну из галерей или куда-нибудь еще. Они уже пользуются спросом. Правда, вид у вас не такой, как будто вам непременно надо что-нибудь продать.
— О нет, я ничего не хочу продавать.
В разговоре с этой женщиной Томми испытывал необыкновенную трудность. Ее глаза, хоть и разного цвета, были на удивление красивы, и сейчас они смотрели у него над плечом вдоль улицы, как будто в далекой дали увидели что-то небывало интересное.
— Пожалуйста, позвольте мне войти, — попросил Томми. — Эта так трудно объяснить.
— Если вы художник, я не желаю говорить с вами, — заявила миссис Боскоуэн. — Я всегда нахожу художников страшно скучными.
— Я не художник.
— Ну по виду, безусловно, нет. — Ее глаза оглядели его с головы до пят. — Вы больше похожи на гражданского служащего, — с неодобрением сказала она.
— Могу я войти, миссис Боскоуэн?
— Я не уверена. Подождите.
Она довольно неожиданно закрыла дверь. Томми стоял и ждал. Минуты через четыре дверь отворилась снова.
— Ну что ж, — сказала она, — можете войти.
Она впустила его и провела по узкой лестнице в большую, просторную студию. В углу стояла какая-то фигура, рядом с ней лежали различные инструменты. Молотки и резцы. Стояла там также и глиняная голова. Кругом царил такой беспорядок, как будто по студии только что прошла банда хулиганов.
— Присесть тут всегда не на чем, — сказала миссис Боскоуэн.
Она посбрасывала различные предметы с деревянной табуретки и подтолкнула ее к Томми.
— Пожалуйста. Садитесь, я вас слушаю.
— Очень мило, что вы позволили мне войти.
— Да это уж точно, но у вас был такой встревоженный вид. Вы ведь чем-то встревожены, правда?
— Да, встревожен.
— Я так и подумала. И что же вас тревожит?
— Моя жена, — сказал Томми, сам подивившись такому ответу.
— Ах, ваша жена? Ну в этом нет ничего необычного. Мужчины всегда тревожатся из-за жен. В чем дело? Она с кем-то ушла или измывается над вами?
— Да нет. Ничего подобного.
— Умирает? Рак?
— Нет, — ответил Томми. — Дело в том, что я просто не знаю, где она.
— И вы полагаете, что это могу знать я? Ну если вы считаете, будто я смогу отыскать ее для вас, вы уж лучше назовите мне ее имя и расскажите что-нибудь о ней. Причем я не уверена, — сказала миссис Боскоуэн, — что мне захочется это сделать. Предупреждаю вас.
— Слава Богу, — сказал Томми, — что с вами гораздо легче говорить, чем я думал.
— А какое ко всему этому имеет отношение ваша картина? Это ведь картина, правда, если судить по форме?
Томми снял обертку.
— Это картина, подписанная вашим мужем, — сказал Томми. — Я прошу вас рассказать мне о ней, что можете.
— Понятно. А что именно вы хотите знать?
— Когда она была написана и что это за место? Миссис Боскоуэн посмотрела на него, и впервые в ее глазах появилось выражение легкого интереса.
— Ну это нетрудно, — сказала она. — Да, я могу рассказать вам о ней все. Она была написана лет пятнадцать назад… нет, пожалуй, даже раньше. Это одна из его сравнительно ранних работ. Я бы сказала, двадцать лет назад.
— Вы знаете, где это — я имею в виду это место?
— О да. Я довольно хорошо его помню. Приятная картина. Она всегда мне нравилась. Этот вот горбатый мостик и дом, а местечко называется Саттон Чанселлор. Семь или восемь миль от Маркет Бейсинга. А сам дом примерно в двух милях от Саттон Чанселлора. Красивый дом. Уединенный.
Она подошла к картине, наклонилась и вгляделась в нее.
— Странно, — сказала она. — Да, весьма странно. Интересно.
Томми не обратил на это особого внимания.
— Как называется этот дом? — спросил он.
— Право, не помню. Его переименовывали, вы знаете. Несколько раз. Не знаю уж, в чем там было дело. По-моему, там происходили какие-то трагические события, и новые жильцы его переименовывали. Он назывался «Канал-Хаус» или «Канал-Сайд», потом «Бридж-Хаус», потом «Медоу-Хаус» или «Риверсайд».
— Кто жил там, или кто живет там сейчас? Вы знаете?
— Мне они не знакомы. Когда я увидела его первый раз, там жили мужчина и девушка. Приезжали, бывало, на конец недели. Я думаю, они не были женаты. Девушка была танцовщица. Может, и актриса — нет, по-моему, все же танцовщица. Балерина. Довольно красивая, но глупая. Простоватая, чуть ли не придурковатая. Уильям, помнится, был от нее без ума.
— Он писал ее?
— Нет. Он не часто писал людей. Он, бывало, говорил иногда, что хотел бы сделать с них несколько этюдов, но так ничего и не сделал. Из-за девушек он всегда творил глупости.
— Это они там жили, когда ваш муж писал этот дом?
— Да, по-моему, они. Во всяком случае, какую-то часть времени. Они ведь приезжали только на конец недели. Затем последовал разрыв. Они поругались, он уехал и бросил ее, или она уехала и бросила его. Меня там тогда не было. Я как раз работала в Ковентри над скульптурной группой. После этого, по-моему, в доме жила гувернантка с ребенком. Не знаю, что это была за девочка и откуда приехала, но, я полагаю, гувернантка присматривала за ней. Затем, по-моему, с этой девочкой что-то случилось. То ли гувернантка ее куда-то увезла, то ли девочка умерла. Зачем вам знать о людях, которые жили в доме двадцать лет назад? Мне это кажется идиотизмом.
— Я хочу услышать об этом доме все, что могу, — ответил Томми. — Видите ли, жена отправилась на поиски этого дома. Она говорила, что видела его из окна вагона поезда.
— Совершенно верно, — сказала миссис Боскоуэн, — железнодорожная линия проходит как раз по другую сторону моста. Я полагаю, оттуда дом хорошо виден. — Затем она спросила:
— Зачем ей понадобилось искать этот дом?
Томми выдал весьма сокращенное объяснение, и миссис Боскоуэн с сомнением посмотрела на него.
— А вы, случайно, не вышли из заведения для умалишенных? — спросила она. — Под честное слово или как там называется.
— Вероятно, такое уж обо мне создается впечатление, — ответил Томми, — но, право, все очень просто. Моей жене хотелось побольше разузнать об этом доме, и она хотела поездить по железным дорогам, чтобы узнать, где же это она его видела. Вероятно, она-таки это узнала. Скорее всего, она отправилась в это самое место — какой-то там Чанселлор?
— Саттон Чанселлор — да. Когда-то это было весьма захолустное местечко. Разумеется, там могли произойти большие изменения, и сейчас это, возможно, один из городов-спален.
— Я полагаю, произойти могло что угодно, — согласился Томми. — Она позвонила, что возвращается, но не вернулась. И я хочу знать, что с ней случилось. Я полагаю, она поехала и занялась вплотную этим домом, и, вероятно… вероятно, она попала в беду.
— Какую еще беду?
— Не знаю, — ответил Томми. — Я даже не думал, что там может грозить какая-то опасность, а вот жена думала.
— Экстрасенсорное восприятие?
— Вероятно. Она немножко такая. Ее осеняют догадки. Вы, случайно, не слышали, а может, даже и знали некую миссис Ланкастер?
— Миссис Ланкастер? Нет, не думаю. Такая фамилия вроде бы запомнилась, а? Так что насчет миссис Ланкастер?
— Именно ей принадлежала эта картина, а она подарила ее моей тете. И вдруг она довольно неожиданно уехала из дома престарелых — ее забрали родственники. Я пытался отыскать ее, но не смог.
— У кого именно из вас двоих разыгрывается воображение — у вас или у вашей жены? Вы, похоже, понапридумывали черт его знает чего и прямо взвинчены, вы уж простите.
— Ничего, ничего, — ответил Томми. — Истинная правда, взвинчен, а из-за чего, если разобраться? Вы это имеете в виду? Тут вы правы.
— Да нет, — возразила миссис Боскоуэн слегка изменившимся голосом, — я бы не сказала, непонятно из-за чего.
Томми вопрошающе на нее посмотрел.
— В этой картине есть одна странная вещь, — продолжала миссис Боскоуэн. — Весьма странная. Я довольно хорошо ее помню, вы знаете. Я помню большинство картин Уильяма, хотя написал он их такое множество.
— Вы не помните, кому она была продана, если она вообще была продана?
— Нет, этого я не помню. Да, я думаю, она была продана. С одной его выставки продали все его картины. Те были написаны за три-четыре года до этой и пару лет спустя после этой. Многие из них были проданы. Почти все. Но теперь уж я не помню, кому она была продана. Это значило бы требовать от меня слишком многого.
— Я вам бесконечно признателен и за то, что все-таки вспомнили.
— И, однако, вы даже еще не спросили, что я нашла в картине странного. В картине, которую вы сюда принесли.
— Вы хотите сказать, она не вашего мужа, ее нарисовал кто-то другой?
— О нет. Эту картину написал Уильям. «Дом у канала» — так, по-моему, назвал он ее в каталоге. Но она не такая, как была. С ней кое-что не так.
— Что именно?
Миссис Боскоуэн протянула замазанный глиной палец и ткнула в одно место как раз под мостиком, перекинутом через канал.
— Вот, — сказала она, — видите? Под мостом привязана лодка, так?
— Да, — ответил Томми, озадаченный.
— Ну, а когда я видела картину в последний раз, этой лодки там не было. Уильям не писал эту лодку. Когда картина выставлялась, никакой лодки не было.
— Вы хотите сказать, кто-то, а не ваш муж, дорисовал эту лодку позже?
— Да. Странно, правда? Интересно, зачем? Прежде всего я удивилась, увидев лодку, где раньше никакой лодки не было, а сейчас я отчетливо вижу, что лодка была нарисована не Уильямом. Он ее туда не вставлял. Это сделал кто-то другой. Интересно, кто?
Она посмотрела на Томми.
— И интересно, зачем?
Ответа на это у Томми не было. Он посмотрел на миссис Боскоуэн. Тетушка Ада назвала бы ее дурой малахольной, но Томми так о ней не думал. Она была рассеянной, постоянно перескакивала с одного на другое. Казалось, то, что она говорит, не имеет почти никакого отношения к тому, что она сказала минутой раньше. Она из тех людей, которые себе на уме и предпочитают особенно не распространяться. Любила ли она своего мужа, ревновала его или презирала? Право, ни по ее манерам, ни по словам сказать этого было нельзя. У Томми, однако, возникло чувство, что дорисованная под мостом лодка причинила ей беспокойство. Ей не нравилось, что эта лодка там. И он вдруг подумал, а истинно ли сделанное ею заявление? Неужто она и вправду могла помнить, хотя прошло уже много лет, нарисовал Боскоуэн лодку под мостом или нет? Лодка и впрямь казалась маленькой и незначительной. Да если бы еще в последний раз она видела картину год назад… но ведь она видела ее много раньше. И картина причинила миссис Боскоуэн беспокойство. Томми снова посмотрел на миссис Боскоуэн и увидел, что она сама смотрит на него. Ее курьезные глаза остановились на нем не с вызовом, а всего лишь в задумчивости. В глубокой задумчивости.
— Ну и что вы собираетесь теперь делать? — спросила она.
Хоть это-то было легко. Проблемы, что делать теперь, у Томми не было.
— Вечером поеду домой — посмотрю, нет ли каких вестей от жены. Если нет, завтра же отправлюсь в этот самый Саттон Чанселлор. Я надеюсь, что смогу отыскать жену там.
— Это еще как сказать, — проговорила миссис Боскоуэн.
— Что значит «как сказать»? — резко спросил Томми.
Миссис Боскоуэн нахмурилась, затем пробормотала как бы самой себе:
— Интересно, где она?
— Кто?
Миссис Боскоуэн уже успела отвести от него свой взгляд, но сейчас снова на него посмотрела.
— О-о, — протянула она, — я имела в виду вашу жену. — И добавила:
— Я надеюсь, с ней все в порядке.
— А почему с ней не должно быть все в порядке? Скажите, миссис Боскоуэн, с этим местечком что-нибудь не так — с Саттон Чанселлор?
— С Саттон Чанселлор? С местечком. — Она помолчала. — Да нет, не думаю. Не с местечком.
— Я, вероятно, имел в виду дом, — поправился Томми. — Дом у канала. А не деревню Саттон Чанселлор.
— Ах, дом, — сказала миссис Боскоуэн. — Право, это был хороший дом. Предназначенный для возлюбленных.
— А там живали возлюбленные?
— Иногда. Право, не так часто. Если дом построен для возлюбленных, в нем должны жить возлюбленные.
— А не использоваться по другому назначению.
— А вы быстро соображаете, — сказала миссис Боскоуэн. — Вы поняли, что я имела в виду, правда? Нельзя использовать дом, предназначенный для одного, для чего-то другого. Дому это может не понравиться.
— Вы что-нибудь знаете о людях, которые там жили в последние годы?
Она покачала головой.
— Нет. О доме я вообще ничего не знаю. Понимаете, в моей жизни он не играл никакой роли.
— Но вы думаете о чем-то… нет, о ком-то?
— Да, — призналась миссис Боскоуэн. — Тут вы, наверное, правы. Я думала… о ком-то.
— Вы не могли бы рассказать мне о человеке, о котором вы думали?
— Право, тут и рассказывать-то нечего, — ответила миссис Боскоуэн. — Иногда, знаете, вдруг захочется знать, где какой-то человек. Что с ним… как он… Возникает какое-тo чувство… — Она махнула рукой. — Хотите копченой селедки? — спросила она вдруг.
— Копченой селедки? — Томми был ошарашен.
— Ну у меня тут есть две или три копченых селедки. Я думала, может, вам следует перекусить, прежде чем сядете в поезд. Вокзал Ватерлоо, — сказала она. — Я имею в виду, на Саттон Чанселлор. Раньше нужно было бы пересаживаться в Маркет Бейсинге. Я полагаю, и сейчас так.
Томми давали понять, что пора уходить.