Алан Риккин в задумчивости сидел в кабинете и потягивал «Хеннесси паради империал». Вошла София и нарушила его уединение. Он ожидал ее прихода раньше, но Макгоуэн доложил, что София велела Алексу оповестить начальника службы безопасности и отца, что она «занята и сама сообщит, когда освободится».

Риккин принял это к сведению, но без особой радости. Логично, что Софии потребовалось время, чтобы разобраться, почему эксперимент провалился ко всем чертям, и убедиться, что с Линчем все в порядке. Но теперь она здесь, и он желает получить ответ.

София умела скрывать раздражение, но Алан Риккин научился его угадывать. Сейчас это легко читалась по ее взгляду, походке, по поджатым губам и по тому, как она сложила на груди руки, остановившись перед ним.

Но и он тоже был зол. Он видел, как она держала Линча за руку и нянчилась с ним, как с ребенком. Или это что-то иное? Раньше он не замечал, чтобы его дочь так себя вела. И она не должна так себя вести, когда так много – всё – поставлено на карту.

– Что случилось? – сурово спросил Алан Риккин.

– Рассинхронизация, – сухо ответила София.

– Это я знаю. Но почему? – не скрывая раздражения, повысил голос Алан Риккин.

– Он был не готов.

София не добавила: «Я ведь тебя предупреждала». Она знала, что этого говорить не следует. Алан Риккин молча ждал продолжения.

– Мы потеряли его. Потеряли контроль над тем, что происходит в «Анимусе». Мы не знаем, куда он шел, что он делал… ничего не знаем.

София оперлась ладонями о стол и наклонилась вперед, в глазах вспыхнуло темно-синее пламя.

– Что, если мы его снова потеряем?

Риккин не ответил. Если они его снова потеряют… они потеряют всё.

Кэла распяли и утопили одновременно. Он находился в клетке, в камере, заполненной водой, ноги были связаны вместе, руки – растянуты в стороны. Ужас охватил его. Легкие раздирало от нехватки кислорода. Над ним тускло поблескивала в слабых вспышках света серая рябь в водной синеве. Серый цвет, белый цвет… и чье-то лицо.

Агилар.

Кэл закричал, выдыхая остатки воздуха и захлебываясь водой…

Он заморгал, расправляя грудь. Он был уже не в воде, а плавал на поверхности. Санитар терпеливо ждал, когда выровняется его дыхание, и, как только Кэл сделал глубокий вдох, его снова погрузили в воду.

Он вспомнил – по крайней мере, какими-то фрагментами, – что с ним произошло. Ужас от вида – и запаха – заживо сжигаемого человека. Остроту и ясность восприятия, быстроту, с которой Агилар принимал решения. Его праведную ненависть к тамплиерам, творящим такие зверства. Глубокую любовь и доверие, связывающие Агилара и Марию.

И город далеко внизу, заполненный тамплиерами и…

Кэл пришел в себя – с кислородной маской на лице, он лежал в соленой, нагретой до температуры тела воде. Вокруг что-то говорили об электричестве, стимуляции гальваническим током и еще о чем-то подобном. Достаточно, чтобы понять, что это лечение, а не пытка. Чтобы иметь минимальный контроль над ситуацией, он потребовал снять маску, без которой они не смогут долго держать его под водой.

Сверху лился тусклый голубоватый свет, ряд лампочек подсвечивал снизу черные металлические стены комнаты. Над водой поднимался легкий пар. Если бы он не был связан в этой чертовой клетке, а попал сюда по собственной воле, то процедура могла бы быть даже приятной.

Он не имел представления, как долго все это продолжалось, но понял, что к нему вернулась способность здраво рассуждать… и галлюцинации прекратились. По крайней мере, хотя бы в этом санитары его не обманули.

Они не спрашивали его о самочувствии, а ему не хотелось об этом рассказывать.

Когда его в пятидесятый, а может быть, и в тысячный раз вытащили из воды, он увидел… нет, не Агилара. Софию. И понял, что он в реальности. Но не знал, хорошо это или плохо.

София, входя в реанимационную, не успела погасить свое раздражение. Она ценила те средства, что орден тамплиеров выделял на ее исследования: без них она бы не достигла таких успехов в науке, но всегда старалась держаться в стороне от политических интересов ордена и «Абстерго индастриз». И до сего момента ей это удавалось, и это было успехом, почти таким же значительным, как и те, которых она надеялась достичь с помощью Кэла.

Она проверила данные о его состоянии, прежде чем направиться в реанимационную, и осталась довольна тем, как быстро он восстанавливается. Но София до сих пор не понимала, как отнестись к своему поведению в момент его рассинхронизации. Такая лавина эмоций была ей непривычна.

– Я не чувствую ног, – сообщил Кэл, когда София подошла к краю бассейна и внимательно посмотрела на него.

Спокойствие, с каким он констатировал факт, восхитило ее.

С таким же спокойствием она ответила:

– Паралич временный.

Казалась, он принял это с полным смирением.

– А как насчет плохих новостей? – спросил он.

– У тебя произошла рассинхронизация. Это вызвало неврологическое расщепление, но ты справился. – Она помолчала и добавила: – На этот раз.

Кэл посмотрел на нее, отблески света, отраженного от поверхности воды, замысловатым рисунком скользили по его телу. Его глаза были одного цвета с водой в бассейне, в них страх смешивался с болью.

– Я там умру?

София ответила не сразу. Она присела рядом с ним, закинув ногу на ногу и наклонившись вперед.

– Нет, – сказала она, – если будешь входить в «Анимус» добровольно.

Она мягко улыбнулась. Кэл отвернулся, и отблески света забегали по его лицу.

– Кэл, мы положим конец страданиям, – продолжала София совершенно искренне. – Навсегда.

– Я не могу этого сделать, – ответил Кэл.

И это не был крик протеста или отчаяния. Все было сказано просто и однозначно и потому еще сильнее огорчило Софию.

– Ты сможешь, – сказала она.

Кэл повернул к ней голову, ему хотелось верить ей, но осторожность и подозрительность не позволяли это сделать. Неожиданно – и это тоже ее ранило – София вспомнила свое детское горе: бездомную собаку, попытки ее приручить и конец всех надежд…

София вздохнула, обдумывая следующий шаг. Отцу не понравится ее идея. Это может дать результат, обратный желаемому. Но что-то внутри подсказывало ей, что она правильно поступает.

Если Кэл должен доверять ей, то и она обязана доверять ему. Доверять настолько, чтобы объяснить, чего от него добиваются.

– Я хочу тебе кое-что показать.

За двадцать минут санитары извлекли Кэла из реанимационного бассейна, одели и усадили в инвалидное кресло. София ждала у дверей бокса, досада и неприятие своей беспомощности волнами исходили от Кэла. София хотела взяться за ручки кресла, но он не позволил, крепко вцепился в колеса и с вызовом посмотрел на нее.

– Куда? – спросил Кэл.

– В зал «Анимуса». – Лицо Кэла напряглось, и София поспешила добавить: – В «Анимус» ты не пойдешь.

– Тут ты права, не пойду, – саркастически заметил Кэл.

София пошла впереди по уже хорошо известным Кэлу коридорам, так что сообщать ему о поворотах было необязательно.

София отпустила помощников, и они остались в зале одни. Через стеклянный купол лился дневной свет, но его было недостаточно, и потому углы зала тонули в холодном дежурном освещении.

Кэл позволил Софии подкатить его кресло к стеклянному шкафу, она извлекла из кармана связку ключей, открыла шкаф и достала одну-единственную вещь. Рассматривала ее некоторое время, стоя к Кэлу спиной. Еще не поздно было передумать. Но как только она покажет эту вещь Кэлу, уже ничего нельзя будет остановить.

София глубоко вздохнула и повернулась к Кэлу, протягивая ему подвеску, которая медленно раскачивалась на серебряной цепочке.

Поначалу Кэл наблюдал за ней без особого интереса, но потом взглянул на подвеску и узнал ее. Кровь прихлынула к его лицу.

Восьмиконечная звезда с камнем в виде бриллианта в центре. На камне черным выгравирован символ, похожий на букву «А», составленную из двух слегка изогнутых клинков.

Кэл видел эту подвеску каждый день, все первые семь лет своей жизни. В последний раз по серебряной цепочке, медленно раскачивавшейся в мертвой руке, стекала кровь.

В памяти вспыхнуло пугающе четкое видение: капли крови набухают на кончиках пальцев матери, чуть поблескивая в солнечном свете, и с мягким шлепком падают на линолеум. И резкий, дребезжащий голос Пэтси Клайн – безумный аккомпанемент к ужасной картине.

Уютная кухня в теплых, светлых тонах, землянично-золотистые волосы матери.

Пустота в застывших мертвых глазах.

Злоба и печаль – гремучая смесь, опаснее и разрушительнее ярости, – наполнили каждую клетку его тела. Но это была его злоба и его печаль, и Кэл не хотел делиться этим с женщиной, которая стояла перед ним.

Медленно Кэл протянул руку и взял подвеску.

– Откуда это у тебя? – спросил он хриплым шепотом.

– Мой отец подобрал ее на месте убийства твоей матери и сохранил.

Глаз Кэла нервно дернулся. Он вспомнил вереницу черных внедорожников, подъехавших к его дому. Мужчину с бледным сухощавым лицом, в темных очках и черном костюме на пассажирском сиденье одной из машин. Значит… это был Алан Риккин, тот самый, кого маленький Кэл видел на экране телевизора.

Отец этой женщины с ангельским лицом, которая – подумать только! – сейчас смотрит на него с состраданием.

– Сохранил? – скептически произнес Кэл. – Украл.

– Это подвеска твоей матери, – сказала София. – Она должна быть у тебя.

Она искренне считала, что сделала доброе дело, и не понимала, почему Кэл так отреагировал. В его памяти на мгновение возникла фотография другой улыбающейся – а потом убитой – женщины и маленькой девочки, которая выросла и сейчас стоит перед ним и вручает ему подвеску его убитой матери.

Кэл сосредоточился на словах Софии. Ее отец был там и подобрал подвеску.

– Что он там делал?

– Приехал спасти ее.

Лицо Софии по-прежнему выражало искреннее сочувствие, но отвечала она прямо и четко. Это помогало и ему оставаться спокойным. Кэл понимал, что София это понимает. И тем не менее он чувствовал, что его маска трещит по швам, а взгляд туманится от навернувшихся слез.

– От кого спасти?

– От ее же собратьев.

– Какое ты к этому имеешь отношение?

Искорки вспыхнули в глубине ее голубых глаз.

– На протяжении многих веков ассасины и тамплиеры ведут войну. Я намерена изменить положение вещей.

Это было почти забавно.

– Правильно, – с преувеличенной серьезностью сказал Кэл. – Я совсем забыл. Мы все здесь боремся с агрессией.

Они смотрели друг другу в глаза, и черный юмор Кэла перерос в настоящую злость. Однако он сумел сохранить самообладание.

– Не уверен, что мне нравятся твои методы. И не уверен, что мне нравятся тамплиеры.

Его слова каким-то образом уязвили Софию.

– Я ученый, – напомнила София.

– Меня здесь лечат от склонности к насилию. – Кэл покачал головой и печально добавил: – А кто вылечит тебя?

– Я пытаюсь создать общество без преступности. Мы можем удалить агрессию из генома человека, но для этого нам нужно Яблоко. Нам только кажется, что мы сами делаем тот или иной выбор, но на самом деле он обусловлен нашим прошлым.

– Ты видишь то, что хочешь видеть. Тюрьмы переполнены такими, как я, а такие, как ты, загоняют нас туда.

София непонимающе посмотрела на него.

Кэл был тем, кем он был. А она этого не видела. Доктор София Риккин, ученый, пыталась быть с ним открытой и честной, как любой на ее месте. Но, как и большинство умных людей, она была склонна к самообману или по меньшей мере старалась оставаться в счастливом неведении. София свято верила в то, что делала, и ее взгляд умолял Кэла тоже поверить в это.

Кэл больше не злился. Ему было ее просто жалко.

Он взялся за колеса своего кресла, развернулся и, уже направляясь обратно в свой бокс, сказал ей на прощание:

– Думаю, ты упускаешь что-то важное.