София не обманула Кэла. Паралич был кратковременным. Через два часа он снова был на ногах, а инвалидное кресло без дела стояло у кровати. Оставались лишь смутные покалывания в ногах, но санитары заверили, что и это быстро пройдет. На самом деле Кэл был даже рад этим покалываниям, после того как долгое время вообще не чувствовал своих ног.

Он провел пальцем по подвеске, поднял голову и привычно посмотрел на стеклянную стену своей спартанской комнаты. За стеной произошли глобальные перемены – там не было охранников, прежде не сводивших с него глаз. Только его собственное отражение в стекле смотрело на него. Но когда Кэл присмотрелся к нему, взгляд отражения стал наряженным и на голове проявились смутные очертания капюшона.

Агилар де Нерха смотрел на него, и Каллум Линч улыбнулся.

И теперь ассасин стоял рядом с ним, он не нападал неожиданно сзади, не обнажал одним ловким движением острые клинки, спрятанные в наручах. Он резко выкрикнул и принял стойку, начал совершать движения, словно отражая удары невидимого противника. Кэл повторял вслед за ним его движения. Учился.

Тренировался.

Алану Риккину не нравилось, как его дочь вела это дело. София действовала слишком откровенно, пытаясь убедить Линча довериться тамплиерам и добровольно войти в «Анимус», чтобы помочь им найти Артефакт.

Это, конечно, полнейшая глупость. София, несомненно, была блестящим ученым и во всем, что касалось «Анимуса» и его воздействия на мозг человека, разбиралась лучше его. Но он, Алан Риккин, хорошо знал людей и особенно ассасинов. Следует признать, среди ассасинов были и такие, кто менял окраску и заключал союз с орденом тамплиеров. Но в целом эти гнусные отродья слишком упрямы или «честны», чтобы проявить колебания. Во время регрессии он видел то же, что и София, и понял, что Агилар де Нерха – в отличие от Батиста и Дункана Уолпола – никогда не изменит братству, в его случае гены сработают на все сто процентов.

Каллум Линч может увлечься красотой и мягким обращением дочери. Ему даже может показаться, что он хочет излечиться от склонности к насилию.

Но Алан Риккин заранее знал, чем это кончится.

Сейчас он стоял в кабинете и смотрел на монитор вместе с Макгоуэном, который только что попросил его включить камеры слежения в боксе Линча. Они молча наблюдали, как Каллум Линч, потомок ассасина, упражняется в боевых искусствах, необходимых ему для единственной цели – убивать тамплиеров.

– Мы кормим зверя, – тихо произнес Макгоуэн. – И сами делаем его сильнее.

Это было невыносимо. И момент, когда Алан Риккин мог это предотвратить, уже упущен.

Кэл слышал, как за спиной открылась дверь. Он не обратил на это внимания – решил, что вошел санитар. Он не торопился возвращаться в «Анимус».

– Я доктор Риккин, – раздался за спиной холодный голос с явным английским акцентом. – Алан Риккин.

Слегка удивившись, Кэл обернулся. Перед ним стоял немолодой мужчина, высокий и статный, в черной водолазке, сером шерстяном пуловере и свободных брюках. Породистое лицо с орлиным носом, седеющие волосы, постриженные хоть и не модно, но весьма тщательно. Каждая его черта говорила о богатстве и власти. И хотя одет он был по-домашнему, но держался при этом так, словно вел в деловом костюме заседание совета директоров.

Перед Кэлом действительно стоял тот самый человек, которого он видел много лет назад. В груди Кэла зашевелились самые разнообразные эмоции.

– Я руковожу «Абстерго», – продолжал доктор Риккин.

– Маленький семейный бизнес?

Риккин улыбнулся. Это была отработанная приветливая улыбка, но совершенно фальшивая. Кэл готов был биться об заклад, что она многих одурачила.

– Да, – признался отец Софии с легким смешком. – Прошу прощения, если мы доставили вам неудобства. Могу ли я что-то для вас сделать?

– Свежие полотенца были бы очень кстати.

И снова теплая улыбка, напрочь лишенная искренности.

– Уверен, что это нетрудно сделать.

– Раз уж зашел разговор, почему бы вам не отпустить меня?

Улыбка сделалась менее приятной, и Алан Риккин неторопливо подошел к длинной скамейке без спинки, на которой сидел Кэл, и развел руками.

– Это не в моих силах, – сказал он с деланым сожалением. Его фальшивая улыбка стала ироничной и хитрой – и более естественной. Алан Риккин перешел к делу.

«Вот и хорошо. Хватит нести всякий вздор».

– Я хочу заключить с вами сделку, – продолжал Алан Риккин. – Нам нужно Яблоко Эдема, и вы должны его раздобыть.

За свою жизнь Кэл достаточно повидал хищников всех мастей, но такого опасного, как Алан Риккин, он встречал впервые. Кэл не доверял ему, но…

– Я слушаю, – настороженно ответил он.

Карие глаза смотрели прямо в глаза Кэла, искорки в них вспыхивали и гасли. Взвесив и просчитав все, Риккин принял решение. Он поднялся и сделал жест в сторону остававшейся открытой двери.

– А не размять ли нам ноги? – предложил он. – Заодно избавитесь от покалывания.

– Галлюцинации больше не беспокоят? – спросила доктор София Риккин Муссу, пристально изучая его глаза в офтальмоскоп.

– Только то, что меня здесь окружает, – усмехнулся Мусса. Она улыбнулась в ответ, закрыла прибор, затем взяла планшет и начала записывать результаты осмотра.

– Анализ крови прекрасный, все показатели в норме, и глаза в идеальном состоянии.

– Отправите меня назад в машину? – спросил Мусса.

Он говорил непринужденным тоном, не меняя расслабленной позы, но все равно подозревал, что доктор Риккин его раскусила.

Желания возвращаться в машину ни у кого не было.

София провела тщательное обследование Муссы. Он был здоров и пребывал в отличной физической форме. Она сообщила ему, что и санитары тоже отзываются о нем положительно: он хорошо ест, со всеми ладит и усердно занимается физкультурой. Он пустил в ход все обаяние Батиста, но знал, что доктор Риккин не доверяет ни одному из своих пациентов.

Мусса стрельнул глазами в сторону стены, на которой висели фотографии – старые поляроидные снимки, вырезки из газет, вся история человека. «А может быть, все же одному доверяет», – поправил его зашевелившийся внутри Батист.

– Нет, тебе не нужно возвращаться в «Анимус», – ответила доктор Риккин, не отрываясь от своих записей. – Все, что нам нужно, ты уже показал.

Мусса не имел ни малейшего желания возвращаться в «Анимус». Но он вдруг осознал, что представления не имеет, что станет с ним – или с ними всеми, когда они больше будут не нужны. И у него появились страшные подозрения.

– Значит, нас можно отпустить? – спросил он совершенно искренне, без всяких хитрых подвохов из арсенала Батиста.

Очевидно, доктор Риккин не ожидала этого вопроса. Она подняла голову и посмотрела на Муссу, старательно скрывая свои эмоции под маской спокойствия. Конечно, она не была такой жестокой, как Макгоуэн, и уж точно немного симпатичнее его, но все равно оставалась одной из них. Она управляла «Анимусом» и вершила судьбами пациентов. Она не ответила, и Мусса решил, что это и был ответ на его вопрос.

«Дело дрянь», – подумал он, и в груди неприятно екнуло.

София отвела глаза в сторону, между черных бровей обозначилась напряженная складка. Затем она подошла к столу, оперлась о него руками и уставилась в монитор.

Мусса проследил за ней взглядом и увидел, что еще один доктор Риккин идет по коридору. Похоже, у ее отца неприятный разговор с мистером Линчем.

Мусса быстро перевел взгляд на лицо Софии. Что бы там ни происходило, ей это не нравилось. Мусса терялся в догадках: хорошо это или плохо.

Его взгляд метнулся к стеклянным шкафам. Батист пришел в повышенную готовность, мозг Муссы работал на бешеных оборотах, анализируя содержимое шкафов: старые мечи, манускрипты, произведения искусства, кинжалы, ювелирные украшения.

Одну вещь Батист – и Мусса – узнал безошибочно: украшенные филигранью контейнеры из дутого стекла, легко умещающиеся на ладони.

Не сводя с них глаз, Мусса спросил:

– А что вы хотите получить от новичка?

София, казалось, забыла о его присутствии, все ее внимание поглощала разыгрывающаяся перед ней сцена.

– Благо для всех нас, – рассеянно ответила она. – И для тебя тоже, Мусса.

– У вас произошла рассинхронизация в «Анимусе», – сказал Алан Риккин Кэлу, когда они проходили мимо стоявших с безучастными лицами охранников. Они едва посмотрели в сторону Кэла. И это вызвало у Кэла странное ощущение. – Мы не хотим, чтобы это повторилось.

Алан Риккин остановился у двери и ввел код. В этой комнате Кэл еще не был.

– Мы называем это место «комнатой беспредельной пустоты», – сообщил Алан Риккин.

Дверь открылась, и Риккин отступил в сторону, пропуская Кэла вперед.

«Комната беспредельной пустоты» не была пустой…

Здесь было много людей, одетых в одинаковые серые брюки и белые рубашки, такие же, какие Кэл видел на других пациентах. Но эти люди не ели курицу и не бросали мяч в кольцо. Они бесцельно бродили по комнате, или неподвижно стояли, или сидели, глядя в одну точку пустыми глазами. Здесь были и пожилые, и молодые, но все с поврежденным рассудком.

В комнате стояли кровати и стулья. Кто-то не мог подняться с постели без посторонней помощи. Самым странным здесь был потолок: на белый фон проецировались силуэты черных птиц. Сначала Кэл подумал, что их медленное движение, должно быть, действует успокаивающе на пациентов. Но потом засомневался, замечали ли они вообще эти изображения.

Кэл вспомнил странные слова Муссы: «А остальные… неуклонно идут своим путем в… беспредельную пустоту».

Кэл посмотрел на Риккина, но тот стоял с непроницаемым выражением лица. Кэл еще раз обвел взглядом комнату и ее обитателей и осторожно вошел. Те, кто бродил по комнате, обходили его, остальные, казалось, не заметили его появления.

Это, пожалуй, была самая страшная комната из всех, что он видел здесь. Насилие, о котором постоянно твердила София, – это то, что Кэл мог понять. Оно было необходимо, неизбежно. Оно было естественно.

Но это…

– Что вы с ними сделали?

– Это называется «расщепление», – пояснил Риккин.

Кэлу хотелось отвернуться от пустых человеческих оболочек, но он не мог.

– Это произойдет и с вами, если вы откажетесь от добровольной регрессии, – добавил Риккин.

«У тебя произошла рассинхронизация. Это вызвало неврологическое расщепление, но ты справился. На этот раз».

Когда София впервые произнесла эти слова, у Кэла по спине пробежал холодок. Но сейчас у него все сжалось внутри при виде той судьбы, что ему уготована.

«На этот раз».

С нарочитой непринужденностью Алан Риккин достал что-то из кармана и принялся рассматривать. Кэл старался показать, что его это нимало не интересует, но, когда он опознал эту вещь, ладони его мгновенно вспотели.

– Узнаете? – спросил Алан Риккин. – Это клинок ассасина.

О да. Кэл узнал его.

В холодном голубоватом свете, который в этом центре реабилитации горел повсюду, клинок казался стерильным. Ореол таинственности, излучаемый клинком, вызвал в памяти Кэла воспоминания, как его собственные – о том ужасном дне, так и те, что принадлежали Агилару де Нерхе, у которого с клинком были совершенно иные взаимоотношения. И этот ореол таинственности сейчас полностью рассеялся. Сейчас, без скрывавших его наручей и хитроумного выбрасывающего механизма, клинок выглядел по-детски простым и беззащитно обнаженным для всеобщего обозрения.

Кэл помнил, как быстро и легко мог выдвинуть клинок ассасина или убрать его в потайное место. Какие чувства это вызывало, когда острое лезвие входило в горло врага и горячая кровь из сонной артерии била фонтаном на руки, пока Кэл его вытаскивал.

Он помнил, как обычным солнечным днем тридцать лет назад кровь капала с острия клинка на линолеум.

Риккин что-то нажал в механизме клинка, и специфический лязг, с которым клинок пришел в движение и молниеносно вылетел для смертельной атаки, вернул Кэла в настоящее.

– Это тот самый. Им ваш отец убил вашу мать, – спокойно произнес Риккин.

Он рассматривал клинок, восхищаясь его конструкцией, пробуя на вес, словно завороженный совершенством оружия.

И как бы невзначай Риккин добавил:

– Знаете, он ведь здесь.

Риккин поднял на Кэла холодные, как у змеи, глаза. И Кэл внезапно понял, что он не просто сообщил, что его отец находится здесь, в этом центре.

Он имел в виду, что Джозеф Линч находится в «комнате беспредельной пустоты».

«Вот, значит, в чем заключалась сделка», – подумал Кэл, но вслух ничего не сказал. Вместо этого его взгляд заскользил по комнате. Среди тех, кто некогда был человеком, он искал только одного.

Его взгляд замер, горло сдавило. Он тяжело сглотнул.

– Смерть матери, – тихо произнес Риккин, и впервые в его голосе Кэл уловил нотки искреннего сожаления. – Не пристало ребенку такое видеть.

Кэл повернулся к Алану Риккину. Тот протянул клинок рукояткой к себе. Взгляд Кэла замер на клинке. Он мог выбить его и наброситься на Риккина. Мог отступить.

Кап.

Кап.

Красные капли на линолеуме.

Высокий широкоплечий мужчина в капюшоне стоит и смотрит в окно.

Кэл медленно протянул руку, чтобы взять клинок. Но Риккин тут же развернулся, чтобы Кэл не смог дотянуться до оружия, и осторожно положил клинок на блестящую поверхность металлического стола с закругленными углами. Отступил назад, глядя на Кэла с едва заметной улыбкой, застывшей в уголках губ.

Постояв еще немного, Алан Риккин вышел из комнаты.

Кэл продолжал смотреть на клинок, едва заметив уход Риккина. Он протянул дрожащую руку к клинку, ожидая ощутить холод. Но рука Риккина нагрела сталь.

Клинок стал еще горячее, когда Каллум Линч сжал его в руке и медленно двинулся вперед, лавируя в море живых мертвецов.