Кэл пришел в себя и успел поесть – ему принесли стейк, уже разрезанный на кусочки, чтобы ему не понадобился нож. Еда немного взбодрила, и он даже решил, что покончил с галлюцинациями.

Но ошибся. Он посмотрел в соседнюю комнату, откуда охранники вели за ним непрерывное наблюдение. На этот раз там не было никого из тех, кто прежде присматривал за ним.

На этот раз там был Агилар.

Кэл напрягся, пот заструился по телу тонкими ручейками, но ассасин не нападал на него. Он просто стоял и смотрел на Кэла, а затем вошел к нему в комнату.

Сквозь стекло.

Несколько секунд Кэл смотрел в свое собственное лицо, только более суровое, покрытое шрамами и небольшими татуировками. «Это галлюцинация. В реальности этого не существует. То, что происходило в „Анимусе“, происходило не в реальности. Не со мной. Это просто эффект просачивания».

Кэл удивился тому, что призрак ассасина вел себя очень спокойно. Вероятно, его собственный разум перестроился таким образом, что располагал призрак к разговору. Но нет, ассасин, как и прежние разы, бросился в атаку.

Кэл был готов к этому. Левой рукой он успел блокировать удар ребром ладони по горлу, а правой жестко встретил вторую попытку. Агилар сделал ложный выпад и с разворота нанес удар ногой в живот, но не достал.

Кэл не был новичком в драках. Ему несчетное количество раз приходилось пускать в ход кулаки, начиная… с того самого дня. Но сейчас, впервые с того момента, как эффект просачивания исковеркал реальность и взял его в тиски, он мог контролировать свои действия. Вначале призраки ассасинов просто терроризировали его: шептали свои обвинения, наносили удары, перерезали горло. И его охватывал беспричинный непреодолимый страх. Но в этот раз все было совершенно по-другому.

Кэл помнил, как действовал Агилар, когда всерьез пытался его убить. Он всегда добивался успеха. Но сейчас это была не настоящая схватка, – по крайней мере, она не походила на предыдущие. Кэл начал смутно догадываться, что это… спарринг. Тренировка.

Увернуться от ноги. Блокировать кулак. Нанести собственный удар. Кэл вошел в ритм, он двигался быстро, не испытывая напряжения и неловкости. Он был знаком с такими схватками. И он должен выстоять.

Резко из разворота он нанес удар… в пустоту. Кэл замер, едва переводя дыхание, и оглядел комнату. Агилар исчез? Он почувствовал неприятное покалывание в затылке и оглянулся.

Он был не один. В комнату входили другие враги – не охваченные яростью ассасины в капюшонах, а люди в белоснежных халатах. И это уже была не галлюцинация. За ним пришли, чтобы снова засунуть в «Анимус». Но просто так он не сдастся.

К нему приближались два санитара. Кэл почувствовал выброс адреналина. Он больше не полезет в эту адскую машину. Галлюцинации лучше, чем железный захват руки, бросающей его в поток памяти давно умершего человека. Кэл рванулся вперед, схватил санитара и швырнул его лицом в стену, развернулся, боднул головой второго, блокировал удар первого, схватил его за руку, рывком перекинул через себя, и тот упал навзничь.

В комнату ворвались трое охранников с дубинками. Первым Кэл уложил того, что нападал слева, и сразу же нанес удар в челюсть охраннику-женщине, напавшей справа.

Четвертый охранник прибежал на помощь уцелевшему, и вдвоем они изловчились схватить его за руки. Кэл, опираясь на них, подтянул к себе ноги и, выпрямляя, изо всей силы ударил в живот еще одного вбежавшего охранника.

Сбитая им с ног охранник-женщина поднялась и с наслаждением ударила его дубинкой по лицу. Он едва не потерял сознание. И хотя дух готов был сражаться, тело обмякло, в глазах потемнело, его подхватили под мышки и потащили из комнаты.

У двери они на секунду остановились. Голова Кэла безвольно болталась, он пересилил боль, заставляя себя открыть глаза и поднять голову. Перед ним стоял огромного роста охранник с тяжелыми веками и ничего не выражающими глазами.

– Ну что, боксер, приготовься, – буркнул он.

Нет. Кэл не станет этого делать. Внезапно его охватил животный страх, Кэл пустил его в ход, как последнее оружие.

– Я схожу с ума, – сказал он и почувствовал вкус крови на разбитых губах.

Но его не слушали и продолжали тащить по коридору. При мысли вновь оказаться в теле Агилара де Нерха, в памяти мелькнула картина из далекого прошлого: тишина в доме – и в этой тишине из старого радиоприемника льется песня Пэтси Клайн «Я схожу с ума».

И Кэл запел, нет, заорал эту песню.

Он орал во всю глотку, жутко фальшивя и отчаянно пытаясь отодвинуть неизбежное.

Это была простая игра в покер. Но только для постороннего глаза.

Была очередь Натана сдавать, и он делал это с показным спокойствием. Обычно охранники не мозолили глаза, прячась за зеркальной стеной. Когда Линч впервые появился, их стало немного меньше. Но сейчас собралась целая толпа.

Эмир поднял голову и тут же опустил.

– Они опять отправили его в «Анимус», – сказал он. Остальные промолчали. Они уже знали об этом.

Мусса, не глядя, взял карты, он не спускал глаз с санитаров.

– Они слишком торопятся. Он не готов туда возвращаться, мы видели его состояние. Новичок даже не успел съесть свой стейк. Парень еще не знает ни кто он, ни на чьей он стороне.

– Тогда мы, – Натан разложил карты веером, – должны остановить его, пока он нас всех не предал.

Остальные сохраняли большую выдержку. Натан всегда рвался в бой, он готов был наброситься на любого, кто косо посмотрел на него. И хотя он работал над собой, полностью контролировать себя ему пока не удавалось. Мусса упрекнул его за нападки на Линча, но Натан не чувствовал раскаяния. Он упорно продолжал видеть угрозу в Линче, которого Мусса с удовольствием называл «новичком», и считал, что лучше быть неправым, но живым, чем правым, но мертвым.

Каждую ночь Натан просыпался в поту, охваченный ужасом. Умом он понимал, что происходит. Доктор Риккин называла это эффектом просачивания и предположила, что Натан, самый молодой из пациентов, переносит его тяжелее, чем все остальные.

«Если человеку пятьдесят и он прожил вдвое больше твоего, – сказала она своим спокойным, мягким голосом, – у него накоплен больший объем собственной памяти. И этот багаж помогает ему сохранить свою личность, когда границы реальности размываются».

И она улыбнулась ему. Эта нежная улыбка каждый раз заставляла Натана сомневаться в том, что она предана делу тамплиеров и полностью на их стороне. А если даже и так, то, возможно, они не так уж и плохи.

Конечно, так думал не он, а Дункан Уолпол, вероломный предатель, сующий нос не в свое дело.

Троюродный брат Роберта Уолпола, первого премьер-министра Великобритании, Дункан Уолпол родился в 1679 году и умер в 1715-м. Натану делалось противно от одной только мысли, что этот подонок частично продолжает жить в нем. Дункан Уолпол, как и Баптист, изменил ордену ассасинов и перешел на сторону тамплиеров. Но у Батиста хотя бы было призрачное оправдание – страх. Он родился рабом и в какой-то момент почувствовал себя преданным братством.

В противоположность вуду-отравителю, Дункан Уолпол рос в уюте и благополучии. Он должен был пойти по стезе морского офицера, однако этот заносчивый, самодовольный мерзавец не желал подчиняться приказам. Утратив интерес к морской службе, он увлекся учением ассасинов, которое пришлось ему по душе. Но даже в братстве, где исповедовалось «все позволено», его недовольство жизнью возрастало день ото дня. Он пытался противопоставить себя старшим братьям-ассасинам, получил отпор и затаил на них обиду – не имея на то практически никаких причин, кроме воображаемых.

Отправившись по приказу Наставника в Вест-Индию, Дункан собрал сведения о местных ассасинах и связался с тамплиерами, которые поняли, как его ублажить… и сколько ему заплатить.

Сам Натан в детстве устал менять школы, его постоянно выгоняли за драки. Типичный уроженец Ист-Энда, связавшись с бандой, он начал свой жизненный путь мелким торговцем наркотиками. Выглядел он этаким пай-мальчиком, и предводитель банды отправил его толкать дозы у местных школ. Но пай-мальчиком он оставался до тех пор, пока не потерял терпение и не избил сотоварища до полусмерти.

– Что такое предательство, тебе хорошо известно, не так ли, Натан? – сказал Эмир.

Когда-то Натан счел бы это оскорблением. Счел бы вызовом. Но сейчас он понимал, что это лишь напоминание о том, с чем – вернее, с кем – Натан вынужден жить каждый божий день.

И каждую ночь.

Натан не позволил себе даже вздрогнуть.

Он не хотел быть таким, как его предок Дункан. Он хотел стать лучше. Похожим на Муссу, или, когда он чувствовал себя особенно безнадежно, ему хотелось быть похожим на Лин или Эмира. Эти двое, насколько ему было известно, не имели скелетов в шкафу.

Зная, каким подлецом был его предок, Натан подозревал всех новичков. «Виновен, пока не доказано обратное, – любил повторять он. – И если смотреть правде в лицо, мы здесь все виновны».

Натан доверял оценкам Муссы, которому лучше, чем всем остальным, включая даже уравновешенного и рассудительного Эмира, удалось найти золотую середину между двумя наборами воспоминаний. Он только прикидывался шутом и идиотом перед охранниками, в действительности был самым здравомыслящим человеком.

– Да, мне это хорошо известно, – насколько мог спокойно согласился Натан.

Он стрельнул взглядом в сторону охранников. «Наблюдают за нами, как ястребы за добычей».

– Мусса прав, – продолжил он. – Новичка рано отправлять в «Анимус». Но они форсируют события, потому что он знает что-то очень важное. И он может принять неверное решение, встать не на ту сторону.

Они не могли дозволить новичку такую роскошь, как сомнения. Только не сейчас, когда он, как подозревал Мусса, мог оказаться тем, кто выведет их всех отсюда на свободу, или тем, кто их всех погубит.

Мусса встретился взглядом с Натаном: два ассасина, которые перешли на сторону тамплиеров, очень хорошо понимали друг друга. Мусса посмотрел на свои карты и хмыкнул.

– Ну вы только посмотрите на это, – сказал он, выкладывая четыре карты: два черных туза и две черные восьмерки. – «Рука мертвеца»[8].

Четыре карты. Четыре хранителя Яблока.

– А пятая какая? – спросил Натан.

– А пятой была пуля в висок, – ответил Мусса.

Все молча согласились.

Вначале София услышала надрывное пение Кэла и только потом увидела, как его тащат. Она подавила чувство жалости. Поздно – слишком поздно – возвращать его назад.

Она слышала ужас и отчаяние в голосах других подопытных. Часто истинная природа человека для Софии быстро исчезала, после того как она слышала эти крики ужаса и отчаяния… и такой человек никогда не возвращался.

Проклятье!

– Установите дату на шестое число, – приказала София Алексу.

Кэл отчаянно, до неприятного звона в ушах, продолжал горланить свою песню.

София сжала кулаки.

– Если его состояние ухудшится… – София набрала в грудь воздуха, – вытаскивайте его.

Алекс, нахмурившись, повернулся к ней:

– Но ваш отец…

София резко оборвала его:

– Мне безразлично, что сказал мой отец.

Она отлично знала, что человек, о котором идет речь, наблюдает за происходящим из окна своего офиса. София подошла ближе к центру зала и остановилась, следя за тем, как рука, плотно схватив Кэла, поднимает его над головой.

Он уже не пел, а рыдал, гадая вслед за Пэтси Клайн, что же он такого сделал.

Вид у Кэла был ужасный: кровь на лице от «усмирения», глаза дикие, пот струится, грудь ходит ходуном. Сердце Софии кольнула жалость. Черт бы побрал ее отца: этого нельзя было делать.

Однажды в детстве она несколько часов просидела на пригорке с ладошкой, полной семечек, ожидая, когда белка или бурундук пожелают полакомиться ее дарами. Ее тело онемело от долгого неподвижного сидения, одну ногу она совершенно не чувствовала. Но это ее не беспокоило.

Страдание стоило того, когда маленькое существо с глазками-бусинками высунуло носик из норки под деревом. Бурундук, передвигаясь рывками, готовый в любой момент юркнуть обратно, приблизился к ее ладошке. Он поставил лапки с маленькими коготками ей на большой палец, посмотрел на нее большими глазенками, его сердечко так сильно колотилось в белой грудке, что она сумела это разглядеть, и в этот момент появился отец и закричал, прогоняя бурундука. Зверек мгновенно исчез. Несколько дней подряд, вопреки всем запретам отца, она приходила на то место и ждала.

Но бурундук так больше и не появился.

Кэл больше походил на волка, нежели на бурундука, но тоже был очень осторожным. И София надеялась, что он тоже начал доверять ей. Но вместо того чтобы просто испугать, Кэла по приказу отца избили, заставляя подчиниться, силком приволокли сюда и запихнули в непонятную, приводящую его в ужас машину.

Это жестоко. Неправильно. И по злой иронии, как она отчетливо понимала, это отбросит их назад, возможно безвозвратно, как раз тогда, когда отцу необходимо получить немедленный результат.

Прямо здесь и сейчас у нее есть единственный шанс защитить Кэла от непоправимых травм, и она должна им воспользоваться.

– Кэл, – громко и повелительно окликнула его София. – Послушай меня.

Но он только продолжал петь… орать… еще громче, стараясь заглушить ее голос, стараясь поставить хоть какой-то барьер, способный защитить его сущность от того испытания, которое он вынужден пройти. По иронии судьбы опасность заключалась в том, что уберечь свой разум он мог, только полностью воспринимая то, что произойдет. Не отталкивая все это от себя и не заглушая воспоминания своими воплями.

– Послушай меня! – закричала София. – Ты должен сконцентрироваться! Сосредоточиться на воспоминаниях.

Слышал ли он ее? Этого София не знала. Но продолжала:

– Ты должен оставаться с Агиларом.

Имя привлекло внимание Кэла, он посмотрел вниз, заморгал, стараясь сфокусироваться, но своего безумного пения не прервал. Только это было не безумие, а отчаянная попытка сохранить здравый ум.

София внимательно изучала этого человека. Она честно призналась ему, что знает о нем все. Висевший у нее над головой и яростно сопротивлявшийся мужчина до боли напоминал ей мальчика на старом поляроидном снимке.

«Как там у Шекспира? – в смятении подумала София. – „Из жалости я должен быть жесток“».

Она должна достучаться до него. Он должен ее услышать и делать все так, как она скажет, иначе он станет одним из тех многих, кто был здесь до него, – живым трупом с расстроенным мозгом, навечно застрявшим между прошлым и настоящим.

Она не должна этого допустить.

Только не с Кэлом.

София повторила громко и настойчиво:

– Кэл… ты должен оставаться с Агиларом.

Менее всего на свете он хотел слышать эти слова. Но София могла поклясться, что он ее услышал.

И затем ушел… в «Анимус».