«Новичку – санитарка назвала его мистер Линч – не сладко», – подумал Мусса, наблюдая, как волокут бьющееся в конвульсиях тело. Он даже сочувствовал этому парню, на собственной шкуре испытав этот пресловутый эффект просачивания.

Мусса не запомнил его имени, но кто-то должен знать. Каждый из них был частью целого: один одно услышит, другой – другое. Это и есть братство.

Он ухмыльнулся, завидев приближавшегося охранника, и постарался принять максимально беспечный вид. Охранник наблюдал за стычкой заключенных – хотя они считали себя пациентами, да ну их к черту, мало ли кто что считает, – и сейчас он собирался разнюхать из-за чего сыр-бор разгорелся.

– Сыграем, начальник? – добродушно спросил Мусса, выставляя на стол стаканчики.

– Тебе нечем будет расплатиться, если я выиграю, – резонно заметил охранник.

Мусса хохотнул.

– Ты прав! – сказал он, помолчал и с глубокомысленным видом добавил: – Или не совсем? У меня есть пара острых глаз и ушки на макушке. – Он кивнул на дверь, в которую утащили попавшего в водоворот галлюцинаций Линча. – Они могут сослужить хорошую службу.

Охранник внимательно посмотрел на него и осторожно присел на край стола. Мусса поднял стаканчик справа, показывая маленький шарик.

– Все подними, – потребовал охранник.

Мусса с усмешкой подчинился.

– А теперь дно покажи.

– Не дурака вырастила твоя добрая мамочка, – сказал Мусса, хотя это еще предстояло выяснить. Затея вызвала интерес у публики, им нравились шоу, которые устраивал Мусса.

Но так было не всегда. Он впервые попал сюда пьяным в стельку. Был простым уличным воришкой в Атланте: то бумажник вытащит, то сумочку из рук вырвет, то в какую-нибудь пустяковую драку в баре ввяжется – ничего серьезного.

За исключением того случая – или двух, – когда ему пришлось драться за свою добычу.

Полицейские нашли трупы, но его поймать так и не смогли. Он был слишком хитрый.

Но за пять лет, что он провел здесь… Неужели пять лет прошло? Трудно вести отсчет времени в закрытом пространстве с искусственным голубоватым освещением, да еще эта проклятая машина все мозги наизнанку вывернула… За эти пять лет все изменилось. Природная ловкость Муссы увеличилась тысячекратно, и если раньше он легко соглашался играть по чужим правилам и позволял собой манипулировать, то сейчас верховодил на арене этого цирка.

– Мы о нем ничего не знаем, кто он и откуда, – сказал Эмир, когда Линч только вошел, двигаясь с настороженностью, хорошо понятной Муссе.

– Все мы когда-то были новичками, о которых никто ничего не знал, – напомнил ему Мусса и добавил: – А кого-то из нас приняли здесь как врага.

Эмир нахмурился. Мусса был прав, но Эмир обладал острым природным чутьем, и что-то в новичке его сильно беспокоило.

– Мусса, ты посмотри, как он двигается, как он ведет себя. Он ближе к своему предку, чем мы после стольких лет пребывания здесь. Но мы не знаем, кто его предок. И это делает его опасным.

Но Мусса помнил, что в первый раз они все, включая его самого, вели себя здесь так же, как и Линч.

– Дай ему немного времени, Эмир, – попросил он друга. – Может оказаться, что у парня благородная кровь.

Мусса назвал новичку свое второе имя – Батист. Здесь у всех было второе имя. Или это первое? Батист, как Мусса сообщил Линчу, был вуду-отравителем, умершим двести лет назад.

Но фонд «Абстерго» нашел Муссу, а потом в его прошлом откопали Батиста. За то время, что Мусса провел в «Анимусе», проживая жизнь своего предка, умный и утонченный убийца-отравитель поселился в нем и стал его неотъемлемой частью.

Батист не был добрым малым. Его приняли в братство ассасинов, тренировали, и в течение тридцати лет он был убийцей. Но когда его Наставник погиб, он покинул братство. Выдал себя за Наставника, организовал собственный культ веры и развлекался тем, что посылал своих приверженцев убивать тех, кто был ему лично неугоден. Впоследствии он решил вступить в орден тамплиеров.

И совершенно справедливо, как он напомнил Эмиру, первое время его здесь принимали за врага, никто из заключенных-пациентов не доверял Муссе. И у них были на то основания, потому что вначале он выполнял все требования тамплиеров, точно так же как и его предок. Пока в один прекрасный день не пришло четкое осознание, что современные тамплиеры еще хуже держат слово, чем их средневековые предки, и используют добытые им знания исключительно для своей выгоды.

Эти неблагодарные сволочи, когда он их об этом попросил, даже торт не подарили ему на день рождения… Когда же это было? Он не помнил даты. Жаль, что нельзя их отравить. Все травы, которые тамплиеры разрешают заключенным-пациентам выращивать в саду, совершенно безвредные.

Мусса быстро, едва касаясь пальцами, крутил и переставлял стаканчики. Охранник неотрывно следил за его движениями, он весь напрягся и сконцентрировался, губы вытянулись в тонкую ниточку. После нескольких маневров Мусса остановился и выжидающе посмотрел на охранника.

Тот пальцем постучал по стаканчику в центре. С притворным сожалением Мусса поднял стаканчик, показывая, что под ним ничего нет, затем поднял тот, что справа. Там лежал шарик.

– Ай-ай-ай, не повезло. Еще одна попытка, – предложил Мусса.

Охранник бросил на него сердитый взгляд и кивнул.

И снова стаканчики забегали с невероятной быстротой.

Мусса вернулся мыслями к ассасинам. Потребовалось время, чтобы доказать им свою преданность. И сейчас уже они сплотились вокруг него. У каждого из ассасинов был свой набор навыков, знаний и особых способностей. Мусса, ловкач и плут, часто прикидывался простаком или сумасшедшим, чтобы выудить информацию, но именно за ним оставалось последнее слово. Его мнению доверяли, к нему прислушивались. Именно Мусса проводил проверку новичков. И Линч чем-то зацепил его.

Возможно, он именно тот, кого они так долго ждали… или тот, кого они боялись и менее всего хотели видеть.

Их хранитель… или их злой рок.

Мусса решил проявить милосердие и замедлил движения рук, чтобы охранник мог проследить и выбрать стаканчик с шариком.

– Ну надо же, какой у тебя острый глаз, шарик здесь! – воскликнул Мусса. – Бьюсь об заклад, от тебя ничего не ускользнет.

– Я выиграл. Чем расплачиваться будешь?

– Ты не из тех, кто играет ради забавы. – Мусса огляделся по сторонам, словно хотел удостовериться, что их никто не подслушивает, и наклонился к самому уху охранника. – Я кое-что знаю о новеньком.

– И что же?

– Он любит стейк с кровью, – сказал Мусса и отстранился, сохраняя очень серьезный вид.

Лицо охранника сделалось пунцовым, но доктор Риккин запретила применять силу к своим «пациентам» за исключением крайних случаев. Однако Мусса знал: просто так это ему с рук не сойдет, охранник найдет повод с ним рассчитаться. Но ему было на это наплевать.

Батист у него внутри умирал со смеху.

Внутри у Софии все сжалось при виде того, как Кэл, тяжело дыша, молотил руками воздух и выкрикивал вызов невидимому противнику. Ей уже приходилось наблюдать такое, и не раз. Поначалу смотреть на это было мучительно, но постепенно она привыкла, хотя по-прежнему не испытывала от подобных сцен удовольствия. Однако это была необходимая часть ее научных исследований, и она всегда помнила о конечной цели.

София понимала, что эффект просачивания внушает ужас пациентам и причиняет физические страдания, но также знала, что постепенно это пройдет. Медицинские данные Кэла свидетельствовали, что он парень крепкий и быстро с этим справится без тяжелых для него последствий.

Однако страдания Кэла она почему-то воспринимала иначе. София убеждала себя, что все дело в его особой ценности для тамплиеров.

– Эффект просачивания усугубляется, – сказала она стоявшему рядом с ней Алексу. – Он переносит это тяжелее других. Дайте ему четыреста миллиграммов сероквеля, чтобы снять галлюцинации.

Алекс посмотрел на нее, немного удивленный такой заботливостью, но он молча кивнул и удалился, бесшумно ступая в своих ботинках на каучуковой подошве.

София продолжала наблюдать, покусывая ногти. Сероквель должен его успокоить. Если нет… придется придумать что-то другое.

София вернулась к работе, которая всегда приносила ей покой, удовлетворение и чувство гордости. И если быть до конца честной – внимание и одобрение отца.

Неудивительно, что она в конечном итоге занялась научными исследованиями и техническими разработками. После ужасного убийства матери отец усилил охрану в своих домах в Англии и во Франции, где они чаще всего находились. Ее воспитывали гувернантки, потом – приглашенные учителя, но они не могли научить ее общаться со сверстниками, и компьютеры были не только основными инструментами обучения, но и ее единственным развлечением.

Кэл тоже потерял мать, но у него было преимущество – семь лет он мог чувствовать ее любовь и заботу.

София лишилась матери в возрасте четырех лет.

Она плохо помнила лицо матери, ее смех и стихи из книги, которую она часто читала вслух. Ласковое имя Софи. Запах сирени и мягкость ее щеки. Поцелуи, легкие, как прикосновение крыла бабочки. София даже помнила – и это были счастливые воспоминания, – каким был отец в то время. Он был добрым и часто смеялся. Он сажал ее на плечи, и она из маленькой девочки превращалась в великана. Она помнила, как они вместе укладывали ее спать.

Со смертью матери в ее жизни будто выключили свет – все изменилось. София стала часто просыпаться по ночам с криками, она боялась, что «сасины» придут к ее отцу и тогда она останется совершенно одна в большом и страшном мире. Она звала отца, чтобы он пришел, обнял ее и защитил.

Но он никогда не приходил.

Софи стала Софией и все свое время проводила с компьютерами. Ее отец был занят делами огромной трансконтинентальной корпорации, и у него были дополнительные обязанности. Что значит быть великим магистром ордена тамплиеров, она начала понимать лишь в подростковом возрасте. Чем старше София становилась, тем глубже втягивалась в работу по усовершенствованию «Анимуса», и отец с каждым разом ставил перед ней все более сложные задачи, и ее карьера быстро шла в гору.

Офис в Мадриде принадлежал ей. Чисто условно, как и все остальное. Фраза «Воздадим славу не себе, но будущему» часто звучала в среде тамплиеров. Прекрасная идея, но в большинстве случаев слава доставалась старейшинам и Алану Риккину.

София услышала звук шагов и уловила аромат одеколона, которым пользовался отец. Она усмехнулась про себя и подумала: «Помяни черта…»

– Отправь его в «Анимус», – без какого-либо предисловия потребовал Алан Риккин.

София подняла голову.

– Прямо сейчас.

София смотрела на него скептически.

– Разве ты не видишь, что с ним происходит? – спросила София. – Он тяжело переносит эффект просачивания. Нужно время, чтобы подготовить его…

– У нас нет времени, – холодно оборвал ее Алан Риккин, давая понять, что решение принято и не обсуждается.

София похолодела.

– Что случилось? – спросила она.

Какие новости отец скрывает от нее?

Алан Риккин не ответил. Так он поступал не впервые. София понимала, что на него возложены обязательства, хотя и не знала подробностей. Разумеется, какие-то вопросы он не имел права с ней обсуждать. Но чем старше София становилась, тем сильней сомневалась, действительно ли у отца настолько связаны руки, или ему просто нравится все держать в тайне?

Однако на этот раз он держал язык за зубами явно не ради забавы. Что-то случилось. Учитывая, что вчера отец летал в Лондон на встречу со старейшинами, можно было сделать вывод, что ему сказали нечто такое, что заставило его так спешить.

В воздухе повисла неловкая пауза. Глаза Алана Риккина застыли на экране монитора.

Неприятное зрелище. Несмотря на прописанный ему нейролептик, Каллум Линч продолжал тугим комком кататься по полу. Алан Риккин привык, чтобы его приказы выполняли немедленно, без лишних вопросов. Отец и дочь и раньше сталкивались лбами. Он не был ученым, он был бизнесменом. И его прежде всего интересовал результат, а не… все остальное.

– Отправь его в «Анимус», София. Не через пару дней или несколько часов, а сейчас.

София понимала, что она не может рисковать делом, проявляя заботу о подопытных. Но вместе с тем она была их защитником, и она принимала решения.

– Ты не хуже меня знаешь, что Каллум Линч умрет в «Анимусе», если не будет как следует подготовлен.

– Сделай так, чтобы он был готов.

– Я не буду рисковать его жизнью, – дерзко ответила София.

Алан Риккин внимательно посмотрел на нее, его лицо сделалось… печальным. Неохотно, но твердо он сказал то, отчего у его дочери все внутри похолодело:

– Тогда я найду того, кто это сделает.

София смотрела ему вслед, пока он удалялся, даже не оглянувшись. Она опустилась, чуть ли не рухнула на стул, вцепилась в него пальцами так, что костяшки побелели, и заставила себя дышать глубоко и ровно.

Когда ей было восемь лет, она подобрала бездомного пса – беспородного, блохастого, нескладного и непослушного. София сразу полюбила его. Но отец сказал, что Оскар – так она, неизвестно почему, назвала пса – ни при каких обстоятельствах не останется у них в доме.

София не была плаксивой девочкой, но после слов отца она прижала к себе пса и рыдала как безумная. Щекой она ощущала его свалявшуюся шерсть, тепло тела и учащенное биение сердца. Впервые после смерти матери София чувствовала рядом с собой живое существо, которое нуждалось в ней, о котором она могла заботиться, как о ней заботилась мать.

Разумеется, в восемь лет София не могла выразить словами охватившие ее эмоции. Ей оставалось только плакать и умолять отца, вцепившись в Оскара.

Она обещала, что сама будет все делать: кормить его, мыть и дрессировать. Он будет хорошей собакой – самой лучшей. Оскар будет ей благодарен за спасение, будет любить ее.

И если он позволит оставить Оскара, она, София Риккин, будет хорошей девочкой – самой лучшей. Будет хорошо учиться, выполнять все, что требуют учителя. Наконец отец смягчился – при условии, что она выполнит все свои обещания.

И София сдержала слово. Она купала Оскара, кормила и усердно дрессировала, даже научила его выполнять команды «сидеть» и «ждать». Однажды во время прогулки он сорвался с поводка и погнался за белкой. Он не откликался на зов, ей пришлось загнать его в угол и схватить за ошейник.

Он был крайне возбужден и испуган и, что вполне естественно для бездомного пса, укусил ее. Не очень сильно укусил, лишь прорвал кожу, так что выступила кровь. София пристегнула поводок к ошейнику и пошла домой, а кровь тонкой струйкой текла по руке.

Отец пришел в бешенство.

Он затолкал Софию в машину и отвез к доктору, где ей наложили десять маленьких швов. У нее остался шрам, и сейчас большим пальцем она потирала едва заметную полоску на запястье, наблюдая, как Каллум Линч плакал, трясся и отчаянно сражался с врагом, который существовал только в его воображении.

Ей наложили швы.

Оскара пристрелили.

Когда она об этом узнала и выразила отцу все свое негодование, он лишь ответил:

– Я не хочу, чтобы тебе причиняли боль.

Вспоминая эту историю, повзрослевшая София пыталась найти оправдание поступку отца. Вероятно, он действительно был расстроен тем, что его единственную дочь покусала собака, пусть и не очень сильно. Вероятно, после смерти жены отец не мог допустить и мысли о том, чтобы с его дочерью случилось что-то плохое.

Но сейчас она поняла: Алан Риккин не был заботливым отцом, который страстно хотел защитить любимое дитя. Он просто воспользовался своим правом контролировать ее жизнь.

Отец показал, что может в любой момент и под любым предлогом уничтожить все – и всех, – кто ей дорог, если ему это будет нужно.

Каллум Линч – не первая жертва, которую Алан Риккин принес ради того, чтобы держать дочь под жестким контролем.

Не первая – но самая последняя.