В подземелье было жарко и душно. В воздухе висела пыль, смешанная с запахом пота, крови, мочи и фекалий. Кроме Агилара, Марии и Бенедикто, здесь находились еще с десяток узников. Несколько часов назад их было больше. Пришли охранники, вывели несколько человек и закрыли железную дверь. Разумеется, никто из них назад не вернулся.

Агилар знал, в чем вина ассасинов. Но его не интересовало, чем остальные бедолаги заслужили такую же судьбу, что ждала их. Кто-то тихо плакал, кто-то душераздирающе рыдал, моля о пощаде. Лица других оставались безучастными, словно они пребывали в неведении о своем скором будущем.

Все были измучены, сидели, привалившись спиной к холодной каменной стене, прикованные к ней цепями. От кандалов на руках цепи тянулись к кольцам, прикрепленным на высоте в несколько футов над головой. Движения были ограниченны, возможны лишь в небольших пределах, но особых страданий это крайне неудобное положение не причиняло.

Ассасинов последними бросили в это подземелье несколько дней назад. Из братства их осталось только трое, все прочие были убиты при попытке освободить принца Ахмеда.

Мария и Агилар сидели рядом, но эта близость не радовала их. Агилар был зол на себя. Они с Марией почти спасли мальчика. Но Охеда вытащил Агилара с принцем из пропасти с помощью его же собственной веревки. И ему осталось только наблюдать, как наследник вновь попал в руки врагов.

Но хуже всего было то, что и Марии не удалось ускользнуть от тамплиеров. Он давно принял свою судьбу. В тот самый день, когда от рук жестокого Охеды погибли его родители; и он вступил в братство, чтобы отомстить за их смерть.

Если бы только Мария могла спастись.

Они молчали уже несколько часов. Мария смотрела куда-то в пустоту прямо перед собой. И вдруг она заговорила:

– Скоро они начнут наступление на Гранаду.

– Султан Мухаммед слаб, – ответил Агилар.

Во рту у него пересохло, как высыхает и трескается от жары земля без дождей, и потому голос прозвучал резко и скрипуче. Тамплиеры, проповедующие сострадание, справедливо рассудили, что узников все равно ожидает скорая смерть, – зачем мертвому вода?

– Он предаст Кредо и обменяет Яблоко на жизнь наследника. Он любит сына.

Мария повернулась к нему лицом, цепи тихо звякнули. Она смотрела на него с горячностью, которая была ее отличительной чертой.

– Любовь делает нас слабыми, – сказала она чуть дрогнувшим голосом.

Агилар не мог оторвать от нее глаз. Так было всегда, с той самой минуты, когда он впервые увидел ее. Агилар, насколько позволяли цепи, придвинулся к ней, не обращая внимания на боль в своем избитом теле. Ему столько хотелось сказать ей. Но по большому счету эти слова были не нужны. Она все понимала, и он тоже.

Совсем иное сорвалось с его губ. Только это было важно сейчас. И Мария знала об этом. Тамплиеры лишили их всего. Осталось только одно, что нельзя было отнять, что б ни сделали с их телами.

Она тут же подхватила, в полном единстве с ним, как всегда было и будет до самого конца. В унисон они повторяли слова клятвы, которую давали братству при посвящении – хотя порознь и в разное время.

«Я с радостью пожертвую собой и теми, кто мне дорог, ради того, чтобы Кредо жило вечно».

Глаза Марии были широко раскрыты, он видел, несмотря на тусклый свет, попадавший в подземелье сквозь отверстия наверху, как пульсирует жилка у нее на шее. Сердце Агилара учащенно забилось, откликаясь на страсть в ее глазах, с этой страстью Мария проживала каждую минуту своей жизни, и сейчас она была сильна как никогда.

Агилар потянулся к ней в последний раз. И Мария потянулась к нему. Но похоже, и здесь тамплиеры проявили свое извечное немилосердие. Цепи оказались слишком короткими и лишили Марию и Агилара последнего поцелуя перед костром инквизиции.

Они услышали, как открылась железная дверь, раздался топот. Люди в красных одеждах сняли замки с цепей. Скоро всему конец.

Цепи опутывали их шею, запястья, щиколотки. Их заставили подняться. Агилар стиснул зубы, все тело сильно болело от долгого неподвижного сидения. Агилар и Мария стояли бок о бок и смотрели на дверь.

– Я умру сегодня, – сказала она голосом напряженным, но твердым, – но ты не плачь обо мне.

Он не будет плакать. Простые слезы не та награда, которую заслуживает эта потрясающая женщина. Собственной кровью он готов оплакивать ее.

Они шли наверх по наклонному коридору к солнечному свету, туда, где было жарко и пыльно. Шли на карнавал безумия.

Под безжалостными лучами солнца с них сняли капюшоны, лишая покрова таинственности и обезличенности. Стали видны тугие косы, оплетавшие голову Марии. Черные капюшоны были только на головах двух палачей, крепких и плечистых, которые шли по обеим сторонам от них.

Кэл заморгал. Он видел одновременно толпу вокруг и ассистентов в лаборатории. И лицо ангела – бледный овал, – одновременно отчужденное и обеспокоенное. И на это раздвоенное ви́дение короткой и яркой вспышкой наложилось воспоминание: он сидит на полу тюремной камеры и как одержимый рисует, рисует углем портрет – широкоплечего человека в черном капюшоне…

– Оставайся с Агиларом, Кэл, – донесся голос ангела, и Кэл провалился туда, где были боль и жара.

Впереди заключенных шла группа священников, одетых в белые ризы, на головах митры, в руках посохи. Взмахами рук они посылали благословения в толпу, та отвечала им радостными криками, которые постепенно нарастали, пока не превратились в оглушительный рев. Этот рев поддерживал грохот барабанов. Какофония обрушилась на головы ассасинов, сбивая с толку.

Моргая и щурясь на ослепительно-ярком солнце, Агилар рассматривал экстравагантные одежды, людей с разрисованными лицами и ряды зрителей, которые с ненавистью осыпали их проклятиями. Он не понимал, зачем это представление. Возможно, те, что были в костюмах демонов, должны разыгрывать «Мистерию страстей Господних», либо они призваны отгонять злых духов, слетевшихся по случаю смерти такого большого числа грешников. Или запугивать самих грешников, живописуя картину ожидающего их ада.

Получалось, что люди в красном выполняли непривычную для себя роль защитников ассасинов, не подпуская толпу, готовую разорвать их в клочья.

Агилар испытывал жалость к бесновавшейся толпе. «Если бы вы только знали, – подумал он, – что жаждете смерти тех, кто вас защищает». Они тоже были пленниками тамплиеров, тоже были опутаны невидимыми цепями, но не осознавали того.

Бенедикто, шедший впереди Марии и Агилара, обернулся и посмотрел на них. Его лицо было спокойным, безмятежным.

– Сегодня мы умрем, – заверил он их, – но Кредо будет жить.

Агилар позавидовал хладнокровию Наставника – и его уверенности.

Они поднялись на помост, где их ожидала мучительная смерть. У двух столбов были сложены огромные охапки хвороста. Рядом с большими бочками с маслом стоял наготове один из ряженых палачей.

Арена была сооружена для единственной цели – казнить еретиков, своими размерами она поразила Агилара. Сотни, а возможно, и тысячи зрителей переполнили три яруса сидений по четырем сторонам от помоста.

И хотя в подземелье сидели и другие «еретики», только трех ассасинов вывели на казнь. Очевидно, их смерть должна была стать важным событием.

С высокого помоста на них глазели инквизиторы, у каждого на груди висел крест. Чувство вины кольнуло Агилара, когда у края помоста он заметил юного принца Ахмеда, на спасение которого они положили столько сил и жизней.

В центре в креслах, лишь отдаленно напоминающих троны, восседали три величественные фигуры со строгим, осуждающим выражением лиц. Агилар узнал их: король Фердинанд и его супруга Изабелла, бывшая королева Кастилии, между ними сидел Томас де Торквемада… Великий инквизитор. Он обладал огромной властью и внушал ужас, но роста был маленького и казался карликом на фоне королевской четы.

Когда Охеда захватил в плен родителей Агилара и они оказались на таком же помосте, именно Торквемада приговорил их к смерти и руководил аутодафе. При виде сидевшего на троне Великого инквизитора Агилара охватила жгучая ненависть.

Агилар посчитал своим долгом узнать как можно больше об этом монахе-доминиканце. Торквемада еще в юные годы начал быстро продвигаться наверх и получил должность приора в монастыре Санта-Крус в Сеговии. Там он встретился с женщиной, которая сейчас сидела на троне и с нескрываемой ненавистью смотрела, как ассасины поднимаются на помост. Торквемада был советником юной королевы Изабеллы, а вскоре стал ее духовником. Он способствовал заключению брака с Фердинандом Арагонским ради укрепления королевской власти, которую Торквемада – и тамплиеры – использовал в своих целях.

Боготворивший Торквемаду хронист Себастьян де Ольмедо называл его «молотом еретиков, светом Испании, спасителем страны и честью ордена». Агилар не был уверен в том, какой именно орден имелся в виду – доминиканцев или тамплиеров.

Великий инквизитор поднялся, тонзура блеснула на солнце, крошечные глазки и высокомерно поджатые губы излучали ненависть. Как и королева, он смотрел на ассасинов с презрением, не видя в них людей, только врагов. Но не врагов Господа, как пытались убедить простой народ тамплиеры, а врагов тамплиеров с их неукротимым стремлением подчинить своей абсолютной власти весь род человеческий.

Торквемада выступил вперед – для своих семидесяти лет он держался удивительно прямо – и вскинул руки, требуя тишины. Казалось, с возрастом его голос не утратил силы и звучал твердо и уверенно.

– «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч»[9], – процитировал Торквемада Библию. – «Упою стрелы Мои кровию, и меч Мой насытится плотию»[10]. «Тяжкими смертями умрут они и не будут ни оплаканы, ни похоронены»[11].

Пока Великий инквизитор говорил, ассасинов привязали к столбам. Бенедикто, как Наставник, получил отдельный столб. Марию и Агилара подвели к одному столбу, цепи, которыми были связаны их руки, закрепили петлей на крюке у них над головами, шею каждого из них по-прежнему стягивал железный обруч.

Ряженый в костюм демона зачерпнул большим ковшом масло и с плотоядной ухмылкой вылил его на ноги Агилару и Марии.

– «Мечом и голодом будут истреблены, и трупы их будут пищею птицам небесным и зверям земным»[12], – продолжал Торквемада с нескрываемым удовольствием.

Еще один ряженый, похожий на огромную красную птицу, когтистыми руками вылил ведро масла на столб, к которому был прикован Бенедикто.

Торквемада опустил руки:

– Десятилетия вы живете на земле, раздираемой религиозными распрями, раздираемой еретиками, которые свободу убеждений ставят выше мира и порядка. Но скоро благодаря Господу и святой инквизиции мы вырвем с корнем эту заразу. И Господь вновь улыбнется вам. Только в послушании будет обретен мир и покой!

Толпа одобрительно взревела. «Как легко думать, что это самый простой способ положить конец всем противоречиям и раздорам», – подумал Агилар.

Он обвел взглядом одураченную толпу, принявшего картинную позу Торквемаду и остановился на Охеде. Тот смотрел на Агилара холодными бесстрастными глазами.

«Узнал меня, сучий сын? – безмолвно вопрошал Агилар. – Помнишь, что ты сделал? Теперь ты рад, что завершил свое злое дело?»

Безобразное лицо Охеды исказилось злостью. Он спрыгнул с коня и следом за обнаженным по пояс палачом в черном капюшоне поднялся на помост, где стояли Мария и Агилар.

Торквемада милостиво улыбнулся, разделяя энтузиазм толпы.

– Грешники, которые стоят перед вами, пытались спасти наследника окаянных еретиков Гранады – последнего оплота неверных в нашей священной войне. И сегодня перед лицом нашего короля и королевы, Фердинанда и Изабеллы, – Торквемада повернулся и низко поклонился им, почтительно, но без раболепства, – я, Торквемада, клянусь, что этот благодатный огонь очистит нас!

Палач приблизился к погребальному костру Агилара и Марии, наклонился, чтобы вбить в нижнее звено цепи железный костыль, намертво прикрепляя их к помосту. Но нет. Даже если Наставник и его непреклонная Мария готовы смириться с неизбежностью смерти, он будет сопротивляться до последнего. Агилар изо всех сил ударил палача ногой.

Тот отлетел, но быстро пришел в себя. Озверев, он выхватил кинжал, намереваясь им пригвоздить ногу ассасина к помосту. Быстроты и ловкости Агилару было не занимать, он успел отдернуть ногу, и кинжал вошел глубоко в деревянную подножку для ног, и палачу было его не вытащить.

Охеда не стал проявлять чудеса изобретательности, он подошел и почти небрежно своим огромным кулаком ударил под дых. Агилар задохнулся и не упал только благодаря державшим его руки цепям. В эту минуту он был благодарен тамплиерам за то, что они им даже воды не давали. Он лишил толпу удовольствия увидеть, как его стошнит.

– Вы будете смотреть, как жарится ваш Наставник, – пообещал Охеда, переводя взгляд с Агилара на Марию. – А затем вы умрете, только очень медленно. – Он зверски ухмыльнулся и добавил: – Как твои родители.

Агилар напрягся. Черный Рыцарь все-таки узнал его.

– Они мучились и кричали, – продолжал Охеда. – Я видел, как они превратились в пепел. Сегодня увижу, как ты станешь пеплом. И род ваш прервется.

Охеда взял факел, подошел к Бенедикто, остановился, ожидая, когда вылитое на столб масло хорошо впитается. А Торквемада тем временем кричал:

– Узрите волю Господа! «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец; жаждущему дам даром от источника воды живой»[13].

Не в силах скрыть самодовольной улыбки и не отрывая взгляда от Бенедикто, Торквемада махнул крестом, подавая знак.

София стояла, затаив дыхание, и разглядывала голографические фигуры Охеды, Марии, Торквемады – участников событий, происходивших пятьсот лет назад. Невероятно, как ассасины выдерживали такие муки. Достойно восхищения то, с какой скоростью они оценивали ситуацию и находили выход…

Не сводя глаз с Охеды и Бенедикто, Агилар изо всех сил ударил ногой по рукоятке кинжала, застрявшего в деревянной подножке. Рукоятка, зажатая между стопой одной ноги и браслетом кандалов на другой, поддалась и отлетела в сторону, но лезвие с металлическим стержнем, на котором она держалась, еще оставалось в подножке.

Они с Марией стояли привязанными к столбу спина к спине, но она шумно вдохнула, и Агилар убедился, что она все видит. И понимает, что он задумал. Сколько раз они действовали согласованно, как одно целое, читая мысли друг друга. И сейчас он почувствовал ее напряжение, ее готовность. Какое счастье, что Мария рядом. Они всегда были отличной парой. Во всем.

Агилар не останавливаясь бил кандалами по тонкому стержню кинжала. С каждым ударом штифт, скрепляющий браслет, немного поднимался вверх.

«Ну давай же! Давай!»

Зрители бесновались, доведенные до исступления воплями Торквемады и действиями Охеды. Ряженые пустились в пляс посреди оглушительно ревущей толпы.

Охеда посмотрел на Бенедикто. Наставник с вызовом вскинул голову. Ассасин и тамплиер обменялись ненавидящими взглядами.

– Воздадим славу не себе, но будущему, – сказал Охеда.

Бенедикто плотно смежил веки, приготовившись к неизбежному.

Охеда поднес факел, и пламя, охватив Наставника, взмыло ввысь.