За последние тридцать лет жизни Кэл не был ни в одном музее, он даже среднюю школу не окончил. Комнаты, по которым вела его София, заставили его вспомнить и музей, и школу.

Мужчины и женщины в белой одежде – ассистенты Софии, догадался Кэл, – сновали туда-сюда с выражением сосредоточенности на лицах, такие лица он видел в библиотеке, где бывал несколько раз в детстве. Освещение было ярким, но Кэл мог бы поклясться, что это какой-то особенный свет. Он создавал ощущение уединенности, словно в монастыре, и это ощущение усиливалось тем, что свет лился из каменных арок, под которыми они проходили.

Повсюду было оружие, но только антикварное, а также глиняные черепки, чернильные приборы с гусиными перьями, скульптурные работы – все на своих местах, в строгом порядке. В одном из залов шла кропотливая реставрация старинной картины. Под стеклом выставочных стендов хранились древние фолианты. На стенах – стеклянных или из декоративного пластика – размещались листы манускриптов. Но, подойдя ближе, Кэл убедился, что это были вовсе не манускрипты, а какие-то современные отчеты. Некоторые до боли знакомые.

Сердце заколотилось, когда среди них Кэл увидел свою фотографию.

На ней он был запечатлен в том возрасте, когда сбежал из дома. Его взгляд скользил по фотографиям, он словно листал альбом, отражавший его безалаберную и тяжелую жизнь. Старый, пожелтевший от времени поляроидный снимок, где он совсем маленький. А вот настороженный подросток, уже познавший всю отвратительную изнанку интернатов для детей, ждущих усыновления. Подборка фотографий, сделанных в полицейских участках.

Здесь были газетные вырезки, кричащими заголовками живописующие все его злоключения: «Беспокойство растет: поиски Каллума Линча ничего не дали», «Бандитское нападение», «Драка в ночном клубе: один погибший», «Линч должен умереть: суд признал его виновным в убийстве сутенера».

В пластиковых контейнерах хранились какие-то стеклянные пузырьки с цветной маркировкой на крышечках. Угольные наброски, которые он лихорадочно рисовал в ожидании казни, тоже были здесь. Поддельный паспорт, отпечатки пальцев, его имя, выгравированное на стекле, и… генеалогическое древо, корнями уходящее в глубокую древность.

Об этом древе ему ничего не было известно.

У Кэла неприятно засосало под ложечкой. Как будто его вывернули наизнанку и выставили на всеобщее обозрение.

– Что это? – мрачно спросил он. – Ты что, следила за мной?

– Я знаю о тебе все, Кэл, – с пугающей невозмутимостью ответила София. – Твои медицинские данные, твой психологический профиль, уровень серотонина и наличие мутаций в гене моноаминоксидазы. Я знаю, в каких интернатах и арестных домах для несовершеннолетних правонарушителей ты содержался. Какой вред ты причинял людям и… – Она помолчала и мягко добавила: – И самому себе. Ты живое доказательство того, что склонность к насилию передается по наследству.

Кэл был ошеломлен и раздавлен и вместе с тем испытывал острый интерес. Он внимательно рассмотрел генеалогическое древо, спустился от газетных вырезок и фотографий к пожелтевшим от старости дагеротипам и непонятным каракулям.

Мятые рисунки людей в капюшонах и наручах со спрятанными в них клинками.

– Как вы нашли меня?

– Мы нашли Агилара, – ответила София.

Странное слово.

Или имя?

Одновременно бессмысленное и полное загадочной силы.

– Когда тебя арестовали, – продолжала София, – мы сравнили твою ДНК с ДНК Агилара, и они совпали.

– Кто такой Агилар? – спросил Кэл, хотя ему казалось, что он знает ответ.

– Твой предок.

София развернулась и направилась к новой коллекции. Она держала руки в карманах идеально отглаженных брюк, и не чувствовалось никакого напряжения в ее походке и движениях, как и в тот день в саду на крыше. Она кивнула на рисунок на старом пожелтевшем пергаменте.

Кэл сжал кулаки, стараясь не поддаться галлюцинациям. Он дышал размеренно через нос, неумолимо погружаясь в них. Белые птичьи перья – орлиные, хотя Кэл и сам не знал, откуда ему это известно, – пришиты к лицевой стороне длинной одежды, похожей на восточный халат. Узкий кусок ткани несколько раз обернут вокруг талии, поверх кожаный пояс, при близком рассмотрении – плетка. По бокам кинжалы, скрытые клинки во внутренней стороне наручей.

Лицо спрятано в тени, но Кэл слишком хорошо знал это лицо.

В первую секунду ему показалось, что это психологическая манипуляция, что здесь устраивают какие-то замысловатые фокусы. Но для чего? С какой целью?

Кэл не играл в видеоигры, разве что короткое время в далеком детстве. Но сейчас он был абсолютно уверен: если бы тогда некий умелец мог заставить его почувствовать то, что он чувствовал в цепком захвате руки, то этот кто-то держал бы свои умения в строжайшем секрете или здорово нажился бы на них.

– Родители Агилара были ассасинами, – рассказывала тем временем София. – Их сожгли у позорного столба тамплиеры Торквемада и Охеда. Тот Черный Рыцарь, которого ты видел. Агилар де Нерха также выбрал путь ассасина.

«Торквемада». Забавно устроена человеческая голова – никогда не знаешь, что там может застрять. В начальной школе что-то рассказывали об испанской инквизиции, и это имя ему запомнилось.

Кэл продолжал рассматривать свое генеалогическое древо. И это были уже исключительно миниатюры, художественные иллюстрации и страницы на латыни из давно утраченных старинных книг.

Его взгляд спускался все ниже, пока не остановился на мониторе, стоявшем на столе под цветными рисунками. На экране только черный фон и белые линии, сплетенные в рисунок. И этот рисунок был за пределами его понимания – замысловатая паутина линий образовывала некое подобие машины.

Но одну часть этой машины он точно узнал – рука с двумя жесткими, как тиски, пальцами.

– Что эта за машина?

– Мы называем ее «Анимус».

– Я слышал об «Анимусе». Но я думал, это кресло.

– Было когда-то. Откуда ты узнал об «Анимусе»?

– Никогда не играл в игры, но воровал их, чтобы разжиться наличными.

– Правда? – София немного удивилась. – Тогда ты должен знать, что «Анимус» позволяет нам наблюдать, а тебе – через проекцию твоей генетической памяти проживать жизнь своего предка.

Кэл скосил глаза на другой монитор.

– Много вытащили из моей памяти? – язвительно спросил он.

– Больше, чем ты сам мог вспомнить.

Она говорила легко, почти дружески, беззлобно подшучивая. Как странно обсуждать все это с Софией Риккин – его ангелом и его тюремщиком.

Она продолжала в том же духе:

– Ты когда-нибудь думал, как птицы находят путь к местам своих зимовок?

– Всю жизнь только об этом и думал.

Она улыбнулась, но тут же ее лицо приняло серьезное выражение. Хотя веселая нотка удивления проскользнула в ее голосе.

– Им помогает генетическая память. Воспоминания позволяют извлечь информацию. И если ты позволишь мне тебя направлять, даже представить сложно, что ты можешь увидеть и узнать.

Кэл почувствовал внутреннее сопротивление, вспомнив появление Агилара в своем блоке.

– Я уже достаточно увидел. И мне не нравится идея воровать мои воспоминания, чтобы сделать из них игру.

София внимательно посмотрела на него, легкость и дружелюбие как ветром сдуло.

– Я не ворую. Я их использую. Эти воспоминания не твои. Они принадлежат твоим предкам. И поверь мне, это не игра.

Кэл завернул за угол, посмотрел на стену и испытал новый шок. Стена была густо улеплена цветными листами бумаги с напечатанным текстом, к каждому прикреплена небольшая фотография… эти лица он уже видел здесь. «Фотофиксация заключенных», – предположил Кэл.

Он принялся изучать контингент. Чернокожий, подстрекавший его прыгнуть с крыши, – Мусса. Лин – азиатка, он смутно помнил ее. Вспыльчивый белый парень – Натан. Эмир – мужчина его возраста.

– Это тоже ваши лабораторные крысы? – холодно спросил Кэл.

– Все они – ассасины. Убийцы, как и их предки. – София помолчала и добавила: – Как и ты, Кэл. У вас врожденная предрасположенность к насилию. Твоя ДНК, как и ДНК остальных, позволяет нам проникать в глубины твоего подсознания, до самых основ твоего существа. К тем скрытым импульсам, которые на протяжении всей твоей жизни управляют тобой.

Как все просто: скрытые импульсы приводили к отвратительным поступкам. Кэл сделал несколько шагов назад, стараясь держать себя в руках и не взорваться. Повернулся к Софии лицом и сказал:

– Убийца. Так вот кем ты меня считаешь.

– Ты убил человека, – без какой-либо эмоциональной оценки спокойно констатировала София. Для нее это был просто факт.

– Сутенера, – уточнил Кэл.

Картина всплыла у него перед глазами: ухмыляющаяся рожа торговца женским телом; синяки на лицах проституток, плохо скрываемые толстым слоем косметики; их натужный смех; запах страха, смешанный с большим количеством дешевого парфюма и пота.

Сутенер хватает за горло девчонку, на вид не более шестнадцати, и бьет ее лицом о стойку бара. И в тот момент, который не вернуть, как вспышка молнии, Кэла пронзила мысль: «Эта скотина больше никогда и пальцем не тронет запуганную девчонку».

И если бы София знала всю его жизнь, а не только то, что собрала вот здесь на стенах, она смогла бы понять тот импульс. Но он лишь сказал:

– Мне не понравилось, как он обращался с женщинами.

София подошла ближе.

– А ты бы убил снова? – спросила она с вызовом и любопытством.

Кэл не ответил. Его взгляд упал на фотографию, которая, в отличие от остальных, была аккуратно вставлена в рамку. Он взял ее в руки и принялся внимательно рассматривать.

Не очень старая, как некоторые из его фотографий, немного выцветшая, но с хорошо сохранившимся изображением. Красивая женщина с темными волосами до плеч, в белоснежной блузке и джинсовом комбинезоне. Женщина смеется, заботливо приобняв малышку с большими голубыми глазами, сидящую на старомодных веревочных качелях. Девочка смотрит не в объектив, а на кого-то, кто стоит рядом с фотографом.

– Хорошая фотография, – сказал Кэл и насмешливо добавил: – Счастливая семья. У тебя глаза матери. Она должна гордиться тобой.

Печаль тенью легла на лицо Софии, хотя уголки губ улыбались.

– У меня не было возможности спросить. Ее убил ассасин, как и твою мать.

София сделала паузу, позволяя Кэлу осознать ее слова.

– Прости, – сказал Кэл. И к своему удивлению, почувствовал сострадание.

Он тоже выдержал длинную паузу.

– Мою мать убил мой отец.

Разумеется, Софии это было известно.

– И как ты чувствуешь себя после этого?

Печаль девочки, рано лишившейся матери, сменилась любопытством ученого.

– Хочу убить его, – резко ответил Кэл, развернулся и продолжил осматривать комнату.

София последовала за ним.

– Подобное событие либо определяет всю нашу последующую жизнь, либо мы вырабатываем к нему правильное отношение. Ты выбрал насилие, я посвятила себя научным исследованиям.

Внимание Кэла привлекла коллекция металлических шаров, размещенных на простом пластиковом стенде. Все они были одного размера, что-то среднее между бейсбольным мячом и теннисным, но нанесенные на них рисунки не повторялись. Он неторопливо взял один в руку – тяжелый.

– Тамплиеры называют его Артефактом, ассасины – Яблоком, – пояснила София. Кэл крутил в руке шар, поглядывая на пергаменты с изображенными на них рисунками и комментариями. София продолжала: – В Библии сказано, что в нем семя первого преслушания.

Шар – Кэл не мог понять почему – действовал на него завораживающе. Продолжая вертеть шар в руке, он рассеянно придвинул к себе стул и сел, словно был здесь хозяином, а не пленником. София присела на край стола напротив, огляделась, нашла мышку и кликнула несколько раз.

На экране появились многочисленные варианты изображения Яблока. Как и рисунок «Анимуса», они представляли собой хитросплетение линий. «Вероятно, создавали по одной технологии», – подумал Кэл.

– Но мы считаем Яблоко объектом для серьезного научного исследования. В нем – создал ли его сам Господь или некая древняя цивилизация – сокрыта информация, позволяющая понять причину человеческой агрессии.

На мгновение их взгляды встретились, но почти сразу голубые глаза Софии обратились к настенному досье Кэла.

– Агилар – последний, кто держал его в руках. – (И тут Кэл все понял.) – Ты нам нужен, чтобы найти, куда он его спрятал.

София посмотрела ему прямо в глаза.

Кэл почувствовал странное разочарование, хотя понимал, что причины для разочарования у него быть не может. У каждого своя корысть. Даже у ангелов.

– Я думал, меня сюда доставили, чтобы вылечить, – как можно непринужденнее сказал он.

– Агрессия – такая же болезнь, как рак. Мы научились лечить рак, когда-нибудь научимся лечить и агрессию. Мы заняты поиском первопричины этого заболевания и способов, позволяющих его контролировать. Мы работаем над методикой улучшения людей… – София на мгновение замолчала. – То, что случилось с твоей матерью и моей… не должно повториться.

– Агрессия помогала мне выжить, – тихо возразил Кэл.

София резко повернула голову и пристально посмотрела на него. Прядь черных волос упала ей на лоб. Ему захотелось протянуть руку и убрать их.

– По документам ты для всех… мертв, – напомнила она.

В этом она была права. Мозги ему покалечили, но тело сумело восстановиться.

Он бросил шар Софии, и она ловко поймала.

– Есть хочу, – сказал Кэл.