Алан Риккин не привык к тому, чтобы его вызывали на ковер. Но и ему приходилось перед кем-то отчитываться, и этими кем-то были старейшины. И когда они его звали – особенно когда звала глава совета, – он прибегал, как послушная собака.

Он стоял один в зале заседаний, заложив руки за спину и пристально рассматривая висевшую на стене картину.

Зал был величественно прекрасен, здесь, как и во всех резиденциях ордена, прошлое тесно переплеталось с настоящим: в интерьере отлично сочетались удобные современные стулья и изысканной работы большие средневековые подсвечники. На стене слева от него размещалась потрясающая коллекция из полусотни средневековых мечей, замкнутых в поблескивавший серебром круг.

В центре круга висел щит с красным крестом на белом фоне. Копья и боевые топоры завершали экспозицию.

Но именно картина приковала к себе взгляд Алана Риккина. За несколько веков ее краски не потускнели, а внимание художника к деталям просто поражало, учитывая то, сколько людей удалось ему уместить на полотне.

«Аутодафе» – так называлась картина. В переводе с португальского – «дело веры». И заключалось это дело в сожжении еретиков заживо.

Великий художник запечатлел зрителей всех сословий – от королевской семьи до простых смертных. Все они наблюдали – возможно, с большим удовольствием или же в религиозном экстазе – за еретиками, которые в клубах дыма отправлялись к Всевышнему по приказу Великого инквизитора, чья маленькая фигурка восседала между такими же миниатюрными королем и королевой.

Риккин услышал цоканье высоких каблуков по мраморному полу и спокойный, четкий голос:

– Работа Франсиско Риси. Картина называется «Аутодафе на Пласа-Майор в Мадриде». Это событие произошло в тысяча шестьсот восьмидесятом году.

Он обернулся.

Эллен Кэй, председатель совета директоров и глава совета старейшин. Стройная, почти одного с ним роста и возраста, она была одета в темно-синий деловой костюм, элегантный и вместе с тем консервативный, и шелковую блузку кремового цвета.

– Мне кажется, королева Изабелла изображена здесь слишком молодой[6], – колко заметил Алан Риккин.

– Тысяча четыреста девяносто первый год был более важным для нас, – сказала Эллен, оставив без внимания его попытку пошутить. – Это год войн, религиозных гонений… и момент, когда отец Торквемада был близок к Яблоку Эдема, как никто из ордена.

Риккин подошел ближе, и она едва заметно улыбнулась.

– Как ваши дела, мой друг? – с теплотой в голосе спросила Эллен.

Он склонился и поцеловал ей руку.

– Отлично, ваше превосходительство, – с улыбкой ответил Риккин. – Но думаю, вы вызвали меня из Мадрида не для того, чтобы поговорить о живописи, пусть и прекрасной.

Разумеется, он был прав в своих предположениях. Эллен Кэй не любила ходить вокруг да около и поэтому сразу перешла к делу, заговорив резким, но вместе с тем как бы слегка извиняющимся тоном:

– На следующей неделе состоится совет старейшин, и ваш проект будет упразднен.

Улыбка сошла с лица Риккина, в груди у него похолодело. «Абстерго» работал над этим проектом не один год – десятилетия. С рождения Софии. Но только в последние несколько лет они смогли совершить прорыв в технологиях и начали продвигаться вперед семимильными шагами, сметая на пути к заветной цели все барьеры.

– Тридцать лет достаточно для бесплодных мечтаний, – неумолимо продолжала Эллен. – Мы считаем, что три миллиарда, выделяемые для проекта ежегодно, можно использовать более рационально.

Она ничего не поняла.

Риккин заговорил в ответ, и голос его звенел металлом:

– Три миллиарда ничто по сравнению…

– Мы уже победили.

Риккин недоуменно посмотрел на нее:

– Простите?

– Сегодня людям не нужны гражданские свободы, – пояснила Эллен. – Сейчас их интересует исключительно уровень жизни. Свобода потеряла для них свою ценность. Они удовлетворены тем, что есть.

Риккин заговорил вкрадчиво и предостерегающе:

– Я даже боюсь предполагать, сколько наших предков совершали такую же ошибку, самодовольно восседая на тронах, пока первый же голос протеста не свергал их.

Пришла очередь Эллен растеряться. Она не привыкла к возражениям. Риккин тем временем продолжал:

– Угроза остается, пока существует свобода воли. В течение многих столетий мы пытаемся с помощью религии, политики, а сейчас – культа потребления искоренить инакомыслие.

Его тонкие губы скривились в холодной улыбке, и он чуть ли не беспечно проговорил:

– Не пришло ли время пустить в ход науку? Моя дочь как никогда близка к цели.

– Как поживает ваша прекрасная дочь? – спросила Эллен Кэй.

«Можно подумать, тебя это интересует. Моя дочь не просто прекрасна, она гениальна. И у нас с тобой не светский разговор за чаем».

– Она идет по следу тех, кто хранит Яблоко Эдема, – ответил Алан Риккин и с удовлетворением отметил, что в глазах Эллен Кэй мелькнуло удивление.

Вся ее напускная любезность вмиг исчезла. По ее голосу он почувствовал, что пробудил в главе совета охотничий азарт.

– И где они?

– В Андалусии, – ответил Риккин и многозначительно добавил: – В тысяча четыреста девяносто первом году.

Он сделал паузу, наслаждаясь произведенным эффектом.

– Потомки?

Теперь она была в его руках.

– Все линии оборвались, – ответил Риккин, а затем с нескрываемым удовлетворением уточнил: – Кроме одной. Мы нашли этого человека и через него вернулись на пятьсот лет назад, в братство ассасинов.

Риккин победно улыбнулся.

София в сотый раз внимательно рассматривала страницы старинного фолианта: рисунки Яблока Эдема и описание, как им пользоваться. Оно сияло и, казалось, парило в воздухе, окруженное первобытными людьми, в одежде из травы и перьев, в восхищении протягивающими руки к Яблоку.

Художник давно минувшей эпохи старательно изобразил его структуру, но, несмотря на все его усилия, чертеж оставлял больше вопросов, нежели давал ответы.

Но сейчас, когда до Яблока оставался последний шаг, все сведения о нем стали крайне актуальны.

Движение на экране отвлекло Софию от книги, она подняла голову и увидела, что Кэл сел на кровати, раскачиваясь и удивленно озираясь.

Целые сутки он пребывал в бессознательном состоянии. И София обрадовалась, что он самостоятельно пришел в себя. После приказа отца «поторопить его» она опасалась, что придется вводить дополнительно порцию медикаментов, чтобы заставить Кэла проснуться.

Кэл продолжал озираться, будто в его блоке находился еще кто-то. София отложила ручку и сосредоточила все внимание на его поведении.

Кэл свесил ноги с кровати и почесал затылок, нащупал пальцами след от эпидуральной анестезии, которую ему ввели непосредственно в центральный канал спинного мозга. Он отдернул руку, рассматривая пальцы, будто ожидал увидеть на них кровь. Заметив трех охранников, наблюдавших за ним из-за толстой стеклянной двери, способной выдержать любой удар, он долго смотрел на них, потом резко отвел взгляд, встал и нерешительно подошел к двери.

Разумеется, она была закрыта. После нескольких бесплодных попыток открыть он отошел и принялся изучать свой блок, где ничего не было, кроме спартанской больничной кровати, узкой мягкой скамейки и столика рядом с ней, который также служил и светильником.

София не удивилась, когда Кэл практически сразу нашел глазок камеры. И сейчас смотрел прямо на нее.

«Тюремная обстановка ему хорошо знакома», – подумала София. Однако это знакомство не сделало его более покладистым.

Внезапная волна недовольства отцом поднялась в ней: «Каких еще неприятностей мне теперь ждать?..»

Кэл изучающе смотрел в камеру, пытаясь понять, кто сейчас за ним наблюдает. Еще один охранник? Ангел пустых обещаний и боли? Это не имело значения. Он снова развернулся к двери и стоявшим за ней охранникам. Без тени страха и значительно дольше, чем в первый раз, он смотрел на них.

По стеклу пробежала какая-то тень. Охранник вошел в палату? Нет, они стоят неподвижно за дверью. Он повернулся и широко раскрыл глаза от удивления.

Неизвестный в низко надвинутом капюшоне поднял голову, и Кэл увидел лицо – очень знакомое и страшно чужое, – свое собственное лицо.

Голубые глаза незнакомца прищурились, и он шагнул к Кэлу, резким движением обнажая клинки.

Лезвие коснулось горла Кэла, затем Агилар отдернул клинок, оставив глубокий, обжигающий болью разрез. Захлебываясь кровью, Кэл схватился за перерезанное…

«Не поврежденное?»

…горло.

Никакой раны, ни капли крови. Просто игра воображения.

Дрожа, он опустил руку, пот струился между лопаток.

Раздалось тихое «би-ип», и дверь открылась. В первое мгновение Кэлу показалось, что это продолжение галлюцинации. Его матери нравились фильмы тридцатых-сороковых годов, и сейчас, казалось, один из героев этих фильмов вошел в палату.

На Софии Риккин была белоснежная хлопковая блуза, черные брюки с острейшими стрелками и черные туфли. Почти мужской стиль, но любой признал бы ее бесспорно привлекательной женщиной.

Или ангелом.

– Эти галлюцинации мы называем «эффектом просачивания», – сказала она, закрывая за собой дверь. – Картины насилия, свидетелем которых ты был вчера, отпечатались в твоей памяти, и образы из прошлого накладываются на то, что ты видишь сейчас.

– Только то, чему я был свидетелем вчера? – переспросил Кэл.

София спокойно смотрела на него.

– Это агрессивные воспоминания. Часть из них ты получил вчера. Но не все.

Кэл отвернулся к двери и уперся лбом в стекло. Охранники наблюдали за ним с ничего не выражающими лицами, но он их не замечал. Слова Софии вызвали в нем бурю эмоций. Он еще до конца не разобрался, но это были сильные, неприятные эмоции, и, пожалуй, одну из них можно было определить как стыд.

София подошла и встала рядом, пытаясь поймать его взгляд.

– Если позволишь, я научу тебя их контролировать, – тихо сказала она.

На этот раз слова вызвали конкретную эмоцию – ярость. Кэл криво усмехнулся, и рука сама схватила ее за горло – теплое, хрупкое. Одним движением он мог сломать ей трахею. И в какой-то момент хотел. Но не сделал этого.

Он просто держал ее. И сейчас она была его пленницей, а он был в плену у нее.

– Не вмешивайтесь! – крикнула София. А Кэл гадал, хватит ли охранникам «Абстерго» ума понять, что он ничего ей не повредил, если она смогла вздохнуть и крикнуть. – У меня все под контролем.

Голос Софии был как никогда спокойным, хотя он чувствовал, как быстро и трепетно бьется под рукой ее пульс, словно пойманная птичка. Кэл понимал, что он сейчас контролирует ситуацию, и решил этим воспользоваться.

Он прижал Софию к стене, не упуская из виду охранников, но в большей степени его интересовала ее реакция. Невозмутимости ей было не занимать…

Агилар схватил его и полоснул по горлу холодной сталью…

Кэл застыл и зажмурился от боли. Но это была лишь секундная головная боль. Не более того. Всего лишь неприятная, пугающая, дезориентирующая галлюцинация.

Но он не разжал руку и не выпустил Софию. Боль разрушала его, как цунами незащищенную береговую линию. Усилием воли Кэл заставил себя открыть глаза и сделать глубокий вдох, чтобы успокоиться.

– Что это было? Там, внутри машины?

– Генетическая память, – спокойно, подбирая слова, ответила София. – С помощью «Анимуса» мы можем проживать жизни наших предков.

– То, что я там видел… было реально.

София посмотрела на него и осторожно поправила:

– Реально в определенном смысле.

И снова его охватила неконтролируемая ярость. Свободной рукой Кэл со всей силы ударил по стеклу. Стекло завибрировало, издавая жалобный звук, эхом прокатившийся по комнате.

– Не лги мне, – прорычал он. – Я чувствую… разницу.

Сейчас она должна была сломаться. Должна была показать страх. Но глаза Софии по-прежнему излучали покой. Невероятно, но даже пульс выровнялся. Ее губы дрогнули, готовые улыбнуться, словно она знала то, что ему было неведомо.

– Зачем столько агрессии? – спросила она.

– Я агрессивный человек.

– Вероятно, уместнее спросить, чья это агрессия?

Кэл не хотел принимать ее игру. Не сейчас. Он еще слишком явственно ощущал нож, скользящий по его горлу.

– Что это за тюрьма? – резко спросил он.

– Это не тюрьма, Кэл. То, что происходит внутри «Анимуса», – сложный процесс. И ты бы многое узнал, если бы согласился сотрудничать.

Голос Софии звучал непринужденно, почти доверительно.

– Тогда отпусти меня.

Кэл не просил и не требовал. Это было разумное предложение, свидетельствующее о том, что он, Каллум Линч, – разумное существо.

Разумное. Или безумное.

Они стояли друг против друга, и напряжение между ними росло, их лица были так близко, как у целующихся. Кэл хотел показать ей, что он мужчина. Он может сломать ей шею в любую секунду, прямо здесь и сейчас – и конец ее самоуверенной рассудительности, конец навсегда.

Но в глубине души он не хотел этого делать. Она держалась самоуверенно, потому что возбудила в нем не только приступ агрессии, но прежде всего желание понять, что с ним произошло там. Что с ним сделали.

Он тяжело и громко дышал, рот растянулся в подобие злой улыбки. Взгляд замер на руке, и, словно выпуская маленькую птичку, он разжал пальцы.

Кэл ожидал, что она схватится рукой за горло, ожидал, что она отскочит от него подальше. Но ничего подобного София не сделала.

София улыбнулась.

– Пойдем со мной, – сказала она.