Лишь вернувшись окончательно домой из школы, девушки в полной мере почувствовали мертвящую власть старой руки Бабули над их жизнью. Люсиль сейчас шел двадцать первый год, а Иветт было девятнадцать. Они учились в хорошем женском колледже в Лозанне и в этом году закончили образование. Вполне обычные, стройные юные существа со свежими подвижными личиками, коротко подстриженными волосами и мальчишескими, чуть неуклюжими, но чертовски милыми манерами.

— Что ужасно скучно в Пэплвике, — говорила Иветт, когда, катаясь по проливу, они из лодки лениво разглядывали серые в розово-сероватой дымке скалы, виднеющиеся неподалеку от разводного моста, — так это полное отсутствие интересных мужчин. Ну почему папочка не придумает каких-нибудь развлечений для друзей? А что касается дяди Фреда… Он очень ограниченный человек.

— Ох, никогда ведь нельзя знать, как все обернется, — философски заметила Люсиль.

— Но ты же, моя милая, прекрасно знаешь, чего здесь можно ожидать, — продолжала Иветт. — Хор по воскресеньям, а я ненавижу смешанный хор. Голоса мальчиков звучат божественно, но без женских. И воскресная школа, и девичий клуб, и знакомые, которые постоянно справляются о бабушкином здоровье. И ни одного симпатичного парня в округе.

— Ох, не знаю, — сказала Люсиль. — Всегда ведь есть братья Фрэмлей. И ты прекрасно знаешь, что Гарри Сомерскоут обожает тебя.

— Но я ненавижу парней, которые обожают меня! — капризно воскликнула Иветт, задирая кверху свой обидчивый носик. — Они надоели мне. Они пристают, как липучки.

— Хорошо, но чего же ты тогда хочешь, если ты не можешь переносить, когда тебя обожают? Я думаю, это очень здорово быть обожаемой. Ты же знаешь, что никогда не выйдешь за них замуж, так почему же не позволить им обожать тебя, если их это забавляет?

— Да, но я хочу выйти замуж! — закричала Иветт.

— Хорошо, но в этом случае позволь им любить тебя до тех пор, пока не найдешь того, за которого действительно можно выйти замуж.

— Я никогда так не сделаю. Ничто меня так не выводит из себя, как влюбленный парень. Они раздражают меня, они доводят меня до белого каления.

— Да, точно так же и меня, если они становятся настойчивыми. Но на расстоянии, почему бы и нет.

— Я хотела бы страстно, безумно влюбиться.

— Ох, и я очень хочу! Нет, пожалуй, не хочу! Я боюсь! Наверное и ты боялась бы, если бы такое случилось. Впрочем, надо прежде все хорошо обдумать, чтобы точно знать, чего мы хотим.

— Не кажется ли тебе отвратительным и нудным возвращение в Пэплвик? — спросила Иветт, снова задирая кверху свой юный капризный носик.

— Нет, не особенно. Хотя, я полагаю, будет довольно скучно, я хотела бы, чтобы папа приобрел машину. Тогда мы могли бы выбросить старые велосипеды. А не хотела бы ты подняться на Тэнеси Мур?

— Ох, чудесная мысль, хотя это и очень сложно — подниматься по этим холмам на дряхлых сломаных велосипедах.

Лодка поравнялась с серыми скалами. Стояло лето, но день выдался пасмурным. На обеих девушках были пальто с поднятыми меховыми воротниками и кокетливо прикрывающие одно ушко элегантные шапочки. Высокие, стройные, миловидные, наивные, но уже самоуверенные, даже слишком самоуверенные в их школьном высокомерии, они были истинными англичанками. Они казались очень самостоятельными и независимыми, но на самом деле, были измучены внутренними противоречиями. Они казались такими замкнутыми, неразговорчивыми, но на самом деле были даже слишком разговорчивыми. Они казались такими стремительными и необычными, а на самом деле были очень обычными. Их можно было сравнить с быстроходным новеньким катером, только что вышедшим из тихой гавани на широкие морские просторы. На самом же деле они были праздными, бесполезными созданиями. Не имея определенной цели в жизни, они бессмысленно передвигались от одной якорной стоянки к другой.

Когда они вошли в пасторский дом, на них повеяло промозглым холодом. Дом выглядел ужасно, почти уродливо, со спертым воздухом мелкобуржуазного вырождающегося комфорта, по сути дела уже переставшим быть комфортом, превратившись в нечто удушливое и нечистое. Тяжелый каменный дом поразил девочек своей затхлостью, они даже не могли объяснить почему. Вытертая мебель казалась убогой, все выглядело несвежим. Даже пища за обедом имела тот же противный затхлый запах плесени, столь непереносимый и отталкивающий для юных существ, вернувшихся из-за границы. Ростбиф и квашеная капуста, холодная баранина и картофельное пюре, прокисшие соленья и непростительные пудинги.

Бабушка, будучи прежде всего большой любительницей свинины, позволяла себе также некоторые другие излюбленные блюда, как например, бульон с сухариками или немного заварного крема и сбитых по особому рецепту яиц с молоком. Угрюмая тетушка Сисси совсем ничего не ела. Она имела обыкновение, сидя за столом, демонстративно класть одну вареную картофелину на свою тарелку и больше ничего. Она никогда не ела мяса. Так она сидела, пока остальные ели. Обычно Мамуля быстро справлялась со своей порцией. И хорошо было, если она ничего не проливала на свой толстый живот. Пища не вызывала аппетита, да и как это могло быть, если тетушка Сисси ненавидела пищу и сам процесс еды, ведь из-за нее и слуги никогда не могли удержаться в доме больше трех месяцев. Девочки ели с отвращением. Люсиль делала это демонстративно, а Иветт исподтишка, подергивая своим капризным носиком. Только седовласый пастор, вытирая свои усы салфеткой, изредка бросал шутку. Он становился все более вялым и тяжелым, целыми днями без движения просиживая в своем кабинете. Забравшись под крылышко Мамули, он позволял себе время от времени отпускать в адрес окружающих весьма язвительные замечания.

Деревня, с характерными для нее крутыми холмами и глубокими узкими лощинами, будучи темной и унылой, несла в себе какую-то особую, присущую только ей мрачную силу. В двадцати милях севернее располагался район угольных шахт, а деревня Пэплвик стояла на отшибе, оторванная от всего, почти затерянная, и жизнь там была холодна и сурова. Все было каменным, тяжелым, с оттенком мрачной романтичности, почти что роковой неизбежности.

Так это ощущали девушки. Они вернулись в хор. Они помогали в приходской церкви. Но Иветт резко возражала против воскресной школы, Оркестра Надежды и прочих мероприятий, которыми под видом благотворительности заправляли старые дамы с буклями и отупевшие, преждевременно состарившиеся господа.

Она избегала церковных собраний под любым предлогом и при малейшей возможности исчезала из усадьбы пастора. Многочисленная неряшливая, веселая семья Фрэмлей была огромной, и если кто-нибудь звал Иветт отобедать, или какая-нибудь из жен рабочих приглашала ее на чай, она с радостью соглашалась. Иветт была очень отзывчива. Она любила поболтать с рабочими. Они были так рассудительны, так крепко стояли на ногах, но существовали, конечно, в совершенно другом измерении.

Время шло… Гарри Сомерскоут все еще оставался в роли воздыхателя. Были еще и другие — сыновья фермеров и даже владельцев небольших фабрик. Казалось, Иветт должна была бы хорошо проводить время: она почти всегда бывала в гостях и на вечеринках, друзья заезжали за ней на машинах и она часто ездила в город на танцы в Центральный отель или великолепный новый Дворец танцев, называемый Палли. И все-таки она была как под гипнозом, она никогда не чувствовала себя настолько свободной, чтобы быть по-настоящему веселой. Глубоко внутри она чувствовала нестерпимое раздражение, которое по ее мнению ей не следовало бы ощущать. И она ненавидела это ощущение, от него ей становилось еще хуже. Она никогда не понимала, зачем и откуда это состояние появилось. Дома она и впрямь была раздражена и непомерно груба с тетушкой Сисси. И постепенно отвратительный характер Иветт стал дома притчей во языцех.

Люсиль, всегда более практичная, получила в городе работу личного секретаря у одного человека, который нуждался в ком-либо, кто умел бы говорить по-французски и знал стенографию. Она ездила туда и обратно каждый день тем же поездом, что и дядя Фред. Но она никогда не общалась с ним и независимо от погоды — дождливой или ясной — доезжала до станции на велосипеде, в то время как он ходил пешком.

Обеим девушкам хотелось бы веселой светской жизни, и они очень переживали, что дом пастора для их друзей был невыносим. В нем было только четыре комнаты внизу: кухня, в которой жили две ворчливые служанки; темная столовая, кабинет пастора и унылая мрачная гостиная. В столовой была газовая плита, и только в гостиной был большой камин, в котором постоянно поддерживался яркий огонь, потому что здесь царила Мамуля.

В этой комнате собиралась вся семья. Вечером после обеда, дядя Фред и пастор всегда играли с Бабулей в шарады.

— Ну, Мамуля, ты готова? Н----В:

— Должностное лицо.

— Что-что? М-М----В? — Бабуля была туговата на ухо.

— Нет, Мамуля. Не М, а Н----В: должностное лицо.

— Китайское?

— Должностное.

— Должностное? Кто же это мог бы быть? — бормотала старая леди с недоумением, задумчиво складывая руки на своем круглом животе.

Ее два сына продолжали придумывать шарады дальше, на что она только говорила «Ах» и «Ох». Пастор был изумительно изобретателен, да и дядя Фред имел определенные навыки.

— Вот уж поистине крепкий орешек, — сказала старая леди, когда все они на чем-то застряли.

Тем временем Люсиль сидела в углу, заткнув уши, притворяясь, что читает. А Иветт нервно рисовала, громко и раздраженно напевая, чтобы заглушить голоса играющих. Рука тетушки Сисси каждую минуту тянулась к шоколаду и ее челюсти работали без перерыва. Она жила только на шоколаде. Сидя в отдалении и просматривая местный журнал, она засовывала в рот кусочек за кусочком. Затем она подняла голову и увидела, что настало время принести Мамуле чашку травяного отвара. Когда она вышла, Иветт в нервном возбуждении открыла окно. Комната никогда не проветривалась и девушке казалось, что в комнате постоянно стоит затхлый запах. Запах Бабули. А Бабуля, которая обычно была туга на ухо, слышала, как ласка, когда хотела.

— Ты открыла окно, Иветт? Я думаю, ты должна считаться с тем, что в комнате есть люди, которые старше тебя.

— Здесь душно. Невыносимо.

— Неудивительно, что все мы вечно больны. Я уверена, что комната достаточно велика и камин горит хорошо, — старая леди слегка вздрогнула. — А сквозняк сведет нас всех в могилу.

— Это никакой не сквозняк, — прорычала Иветт, — а струя свежего воздуха!

Старая леди вздрогнула снова, и сказала:

— В самом деле!

Пастор молча проследовал к окну и резким движением закрыл его. Он старался не смотреть на дочь. Ему не хотелось расстраивать ее. Но она не должна была об этом догадываться.

Отгадывание шарад, придуманных будто самим Сатаной, продолжалось до тех пор, пока Бабуля не приняла свой отвар и не собралась идти спать. Затем последовала церемония прощания на ночь. Все встали. Девушки, за которыми следовала тетушка Сисси со свечой, подошли за поцелуем слепой старухи, в то время как пастор ограничился пожатием руки. Было еще только девять часов, но старенькой Бабуле необходимо было ложиться спать пораньше, а когда она ложилась в постель, она не могла заснуть, пока не ляжет тетушка Сисси. «Видишь ли, — говорила Бабуля, — я никогда не спала одна. Целых пятьдесят четыре года я никогда не засыпала ночью без того, чтобы ваш папуля не обнял меня. И когда он умер, я пыталась спать одна, но как только глаза мои закрывались, мое сердце почти выпрыгивало из груди. Я лежала и дрожала. И можете думать обо мне, что хотите, но это было чудовищное испытание после пятидесяти четырех лет счастливой супружеской жизни. Мне следовало бы молиться о том, чтобы Всевышний призвал меня первой, но папуля, ох нет… Я думаю, что он не смог бы этого выдержать».

И тетушка Сисси спала с Мамулей и ненавидела ее. Она становилась все пасмурнее и мрачнее. Обстановка в доме накалялась. А затем тетушке Сисси понадобилась операция.

На следующий день Мамуля, как всегда, поднялась ближе к полудню, и во время ленча она председательствовала, сидя в кресле, с выступающим животом, с красноватым обвисшим лицом, носившим оттенок ужасающего величия, и невидящим остановившимся взглядом выцветших голубых глаз из-под серых кустистых бровей. Ее седые волосы неряшливо выбивались из-под чепчика, усиливая общее ощущение неопрятности.

Но пастор, как бы не замечая этого, весело бросал ей свои плоские шуточки, а она притворялась, что их не одобряет. На самом деле она была очень довольна собой. В старческом ожирении, она жадно ела, и, отрыгивая воздух из желудка, прижимала рукой горло, словно пытаясь предотвратить физически трещину в непомерном, немыслимом самодовольстве.

Больше всего девушки возражали против того, что когда они приводили в дом своих друзей, Бабуля была тут как тут. Как отвратительный старый идол из бесформенной плоти, поглощающий все внимание.

В доме была только одна комната для всех, и там всегда сидела старая леди с тетушкой Сисси, осуществлявшей за ней неусыпный контроль. Всех надо было сначала представить Бабуле. Она рада была быть в центре внимания. Она любила компанию. Она должна была знать, кто они такие, откуда они; все подробности их жизни. И затем, когда все узнавала, она готова была поддерживать разговор. Ничто так не раздражало девушек. Разве не замечательная старая миссис Сэйвел! Она так живо интересуется всем на свете и это почти в 90 лет! «Да… Можно подумать, что она интересуется делами других людей,» — сказала Иветт; и тут же почувствовала себя виноватой. В конце концов это замечательно, иметь столь ясный ум в таком возрасте! Бабуля ведь никогда никому не причинила вреда, разве что кому-нибудь перешла дорогу.

Но, наверное, это ужасно, ненавидеть кого-либо только потому, что он стар и стоит поперек дороги.

Иветт немедленно раскаялась и стала лапочкой. Бабуля все глубже вдавалась в воспоминания, рассказывая о тех временах, когда она была девочкой в маленьком городке Бэкемшире. Она говорила и говорила и была так увлечена. Нет, все-таки она замечательная.

В полдень пришли Лотти, Элла и Боб Фрэмлей с Лео Верелом.

— О, входите! — и они все двинулись в гостиную, где Бабуля в традиционном белом чепце восседала у камина.

— Бабуля, это мистер Верел.

— Мистер, как ты сказала? Вы должны меня извинить, но я слегка глуховата. — Она протянула руку застенчивому молодому человеку, пристально уставившись на него незрячими глазами.

— Вы случайно не из наших мест? — спросила она его.

— Из Димингтона, — прокричал он.

— Мы хотели поехать завтра на пикник, в Бонсэл Хэд, на машине Лео. Мы могли бы уместиться, — сказала Элла тихим голосом.

— Вы сказали Бонсэл Хэд? — спросила Бабуля.

— Да!

Последовала пауза.

— Вы сказали, что собираетесь поехать на машине?

— Да, в машине мистера Верела.

— Я надеюсь, он хороший водитель? Там очень опасная дорога.

— Он очень хороший водитель.

— Не очень хороший водитель?

— Да, очень хороший.

— Если вы поедете в Бонсэл Хэд, то я хотела бы послать весточку леди Лоус.

Бабуля всегда липла к этой жалкой леди Лоус, когда они были в одной компании.

— Ох, но мы туда не поедем! — закричала Иветт.

— Куда вы поедете? — спросила Бабуля. — Вы должны ехать через Хинор.

Все сидели, как выразился Боб, словно фаршированные утки, нетерпеливо ерзая на стульях. Вошла тетушка Сисси, а затем служанка с чаем. К чаю были поданы всегдашние деревянные кусочки купленного пирога. Затем появилась тарелочка с маленькими свежими пирожными. И в самом деле, тетушка Сисси посылала за ними в пекарню…

— Мамуля, чай!

Старая леди грузно оперлась на ручки кресла. Все поднялись и стояли, пока она медленно переходила с помощью тетушки Сисси к своему месту за столом.

Во время чаепития Люсиль вернулась из города после работы. Она выглядела совершенно измученной, с темными синяками под глазами. Она издала радостный вопль, увидев всю компанию.

Когда шум голосов стал стихать и натянутая атмосфера восстановилась, Бабуля сказала:

— Ты никогда не говорила мне о мистере Вереле, не так ли, Люсиль?

— Я не помню, — сказала Люсиль.

— Ты не могла не помнить, а имя это мне незнакомо.

Иветт рассеянно взяла с теперь почти уже пустой тарелки очередное пирожное. Тетушка Сисси, которую буквально сводили с ума своенравные и необдуманные поступки Иветт, в данный момент почувствовала поднимающуюся в душе зеленую волну ярости.

Она взяла свою тарелку с единственным пирожным, которое она себе позволила и с ехидно подчеркнутой вежливостью предложила его Иветт.

— Не съешь ли ты заодно и мое?

— О, спасибо, — сказала Иветт, уставившись на нее с сердитым вызовом и все с тем же беззаботным выражением лица положила пирожное на свою тарелку. Тетушка Сисси с запоздавшим сожалением заметила:

— Если, конечно, ты уверена, что действительно его хочешь.

Теперь на тарелке Иветт лежало два пирожных. Люсиль побелела, как полотно, склонившись над чашкой чая. Тетушка Сисси сидела с видом ядовитого смирения.

Неловкость достигла апогея. Бабуля, неуклюже восседавшая на троне, и ничего не подозревавшая о происходящем, вдруг произнесла:

— Если вы поедете в Бонсэл Хэд завтра, Люсиль, я хотела бы, чтобы вы передали от меня весточку леди Лоус.

— О!.. — сказала Люсиль, бросая на слепую старуху быстрый взгляд через стол.

Леди Лоус была членом семьи короля Карла и Бабуле доставляло удовольствие при посетителях подчеркивать свою дружбу с ней.

— Как замечательно!

— Она очень добра ко мне. На прошлой неделе она прислала со своим шофером книжку для отгадывания шарад.

— Но вы же ее поблагодарили за это! — воскликнула Иветт.

— Я хотела бы послать ей письмецо.

— Мы можем послать его по почте, — закричала Люсиль.

— О нет, я хочу, чтобы вы его взяли с собой. Когда леди Лоус звонила последний раз…

Пока Бабуля продолжала разглагольствовать о леди Лоус, молодые люди сидели сбившись в кучку, словно вспугнутая стайка рыбок у поверхности воды. Обе девушки знали, что тетушка Сисси все еще в прострации, почти без сознания в пароксизме ярости из-за пирожного. Возможно, бедняжка, она молилась про себя.

Девушки почувствовали облегчение, когда друзья наконец уехали. К этому моменту они выглядели уже совершенно издерганными. Именно тогда Иветт, внезапно прозрев, вдруг ощутила каменную, несгибаемую волю Бабули, всеми силами старающейся создать видимость нежной материнской заботливости. Откинувшись назад, старуха сидела в кресле. Ее красноватое старое обвисшее лицо, испещренное глубокими морщинами, бесстрастное, почти отрешенное, каменеющее, все еще было неумолимо властным, безжалостным. Застывшая инерция отталкивающей, уходящей власти. Еще через минуту она откроет маленький рот и начнет выяснять мельчайшие детали о Лео Вереле. Сейчас, на момент утратив сознание, она погрузилась в состояние дремоты, характерное для ее возраста, но через минуту рот ее откроется, мозг проснется и с ненасытной жаждой к жизни, к чужой жизни, она засыпет гостя бесконечными вопросами. Она была словно старая жаба, за которой однажды наблюдала зачарованная Иветт, когда та сидела на краю улья прямо напротив летка и, с демонической энергией двигая сморщенными челюстями, ловила каждую пчелку, вылетающую наружу, проглатывала их одну за другой, будто задавшись целью поглотить весь улей в угоду своей ожиревшей, морщинистой дряхлой плоти.

И так она пожирала пчел, как только они появлялись в весеннем воздухе, год за годом, год за годом, поколениями.

Но садовник, которого однажды позвала Иветт, пришел в ярость и убил это чудище камнем.