Когда жена викария сбежала от него с молодым голодранцем, скандалу не было конца. Ее дочерям было только 7 и 9 лет. И викарий был таким завидным мужем. Правда, его волосы были седыми, но зато усы черными. Он был красив и все еще полон скрытой страсти к своей прекрасной и неудержимой жене.

Почему она ушла? Почему она умчалась прочь так внезапно, словно в порыве безумия? Никто не мог дать ответ на этот вопрос. Только один прихожанин сказал, что она была плохой, испорченной женщиной. В то время, как другие, хорошие женщины предпочитали хранить молчание. Они знали.

Две маленькие девочки так ничего и не поняли. Брошенные, они решили, что все произошло из-за того, что мать никогда не любила их и они ничего для нее не значили.

Ветер несчастья ворвался в некогда счастливый дом и бурными порывами вынес из него семью викария.

Посмотрите-ка! Викарий, известный своей приверженностью к полемике, автор многочисленных эссе, неизменно вызывавший симпатию читающей публики, поселился в Пэплвике. Всевышний, сжалившись, смягчил ветер несчастья и пожаловал ему приход на севере страны.

Усадьба пастора с довольно безобразным мрачным каменным домом посредине находилась на реке Пэпл у самого въезда в деревню. Дальше, за усадьбой, там где дорога пересекала русло реки, была большая старая каменная текстильная фабрика, когда-то работавшая при помощи воды. Затем дорога сворачивала за холм и вилась по унылым каменным улочкам деревни.

С получением нового назначения изменился состав семьи викария. Викарий, теперь пастор, вызвал сюда из города свою мать, сестру и брата. В отличие от старого дома две маленькие девочки жили уже совсем в другом окружении.

Пастору было сейчас 47 лет. Он неутомимо изображал величественную и неутешную скорбь после ухода своей жены. Хорошенькие женщины наперебой удерживали его от самоубийства. Его волосы совсем побелели, взгляд стал диким, трагическим. Вам достаточно было только взглянуть на него, чтобы понять, как ужасно все это было и как страшно он обманут.

Но где-то слышалась в нем фальшивая нотка. И некоторые дамочки, которым очень нравился викарий, тайно невзлюбили пастора. В нем проявилось определенное, хотя и тщательно скрываемое самодовольство и уверенность в своей правоте, когда как будто бы все уже сказано и все, что можно, сделано.

Маленькие девочки, конечно, с детской покорностью приняли новый семейный вердикт. Мать пастора, которой было уже за 70 и чья жизнь постепенно затухала, стала главной фигурой в доме. Сорокалетняя тетушка Сисси, бледная, набожная, с постоянно гложущим ее изнутри червем неудовлетворенности, вела дом. Дядя Фред, скупой и угрюмый детина, лет сорока, жил исключительно в свое удовольствие и каждый день ездил в город. И пастор. Он, конечно, был самой главной персоной в доме, но после бабушки.

Все называли ее — Мамуля. Это была вульгарная, до крайности искушенная, хитрая особа, из тех, что добиваются и получают в жизни все, играя на слабостях мужчин. Очень быстро она взяла дом в свои руки. Пастор все еще «любил» свою преступную жену и будет «любить» ее до самой смерти. Поэтому — тсс! Чувства пастора священны. Ведь в его сердце живут воспоминания о чистой девочке, на которой он женился и которую обожал.

А где-то вне этого тесного мирка в злом, чужом, огромном пространстве в то же самое время бродила порочная женщина, предавшая пастора и отказавшаяся от его детей. Сейчас она спуталась с презренным молодым негодяем и он то уж, без сомнения, довершит заслуженное ею падение.

Пусть это будет понятно всем, а затем — тише! Ведь в бедном разбитом сердце пастора все еще цветет белым подснежником чистый образ его молодой невесты. Этот белый подснежник никогда не завянет… А то, другое существо, сбежавшее с молодым ничтожеством, конечно же не имеет к пастору никакого отношения.

Мамуля, ранее отодвигаемая на второй план, униженная и придавленная горем вдова, теперь уверенно вскарабкалась на трон, снова насаждая безоговорочную власть над окружающими. Покидать долгожданный, столь милый ее сердцу домашний престол она не собиралась. Ее вздохи по поводу чувств пастора к белому подснежнику были притворством. На самом деле она его не одобряла. В лукавом почтении к «великой» любви сына она ни слова не говорила против этого сорняка, растущего теперь неизвестно где, однажды названного миссис Артур Сейвел.

Сейчас, слава тебе господи, снова выйдя замуж, она не была уже миссис Артур Сейвел. Ни одна женщина на свете не носила больше имени пастора. Бывший чистый белый подснежник цвел теперь безымянным в бесконечном чуждом мире. Семья думала и говорила о ней как о Той — Которую — Звали — Синтией.

Так или иначе вся вода лилась теперь на мельницу Мамули. Оберегая себя от повторной женитьбы Артура, она всеми силами удерживала его от этого шага, играя на его слабостях и тщательно скрываемом себялюбии. Он женился на невинном белом подснежнике. Счастливчик! Он был оскорблен и обманут. Несчастный! Он страдал. Ах, какое любящее сердце! И он — простил! Да! Представьте, белый подснежник был прощен. Он даже упомянул ее в своем завещании, тогда как тот, другой подлец… Но тише! Нельзя допускать даже мысли об этой отвратительной сорной траве, пустившей корни в чужом циничном мире! О Ней, — Той — Которая — Была — Синтией. Пусть белый подснежник цветет на недосягаемой высоте прошлого. Настоящее — это уже другая история.

Дети воспитывались в уродливой атмосфере болезненного самоутверждения, лжи и недосказанности. Они тоже видели белый подснежник на недосягаемой высоте. Они тоже знали, что он был возвеличен в одиноком великолепии над их жизнью, и что им никогда не будет позволено прикоснуться к нему.

В то же время из бурного мира иногда станет доноситься отвратительный запах разврата и похоти, пагубный запах ужасного сорняка, Той — Которая Была — Синтией. Этот сорняк еще умудрялся время от времени передавать маленькие записочки девочкам, ее детям. При мысли об этом седовласая Мамуля внутренне содрогалась от ненависти. Потому что, если бы Она — Которая — Была — Синтией, когда-либо вернулась, от власти Мамули не осталось бы и следа. Тайный дух ненависти передавался от бабушки к девочкам, детям порочного сорняка, той Синтии, которая так полна была презрения к Мамуле.

В детских воспоминаниях слились воедино их настоящий дом, дом викария на юге и образ их очаровательной, но не очень надежной матери — Синтии. Она создавала ощущение сверкающего бурного потока жизни, как пылающее и опасное солнце в доме, беспрерывно восходящее и заходящее. Её присутствие у них всегда ассоциировалось со светом и одновременно с опасностью, с безмерным сиянием, но и с пугающим эгоизмом. Сейчас сияния не стало и белый подснежник, как фарфоровый венок, застыл на своей могиле. Дух непостоянства как исключительно опасный, словно львы и тигры, вид эгоизма, тоже пропал. Воцарилось мертвое спокойствие и любой мог здесь медленно гибнуть с сознанием полной безопасности.

Девочки подрастали. И взрослея, становились все более недоумевающими и растерянными. Мамуля, старея, быстро слепла. Кто-то должен был постоянно водить ее. Обычно она не поднималась с кровати до полудня. Даже слепая, прикованная к постели, она держала в руках весь дом. К тому же она не всегда пребывала в постели. Если присутствовали мужчины, она восседала на троне. Она была слишком хитра, чтобы пренебрегать властью. Особенно потому, что у нее были соперники.

Ее главной соперницей была младшая — Иветт. От Иветт исходил слабый, почти неуловимый отблеск Той — Которую — Звали — Синтией. Но она была более послушной. Возможно, бабушка вовремя спохватилась и сумела повлиять на нее. Пастор обожал Иветт и портил ее своим баловством, относясь к ней с необыкновенной нежностью. Он часто повторял: ну разве есть кто-нибудь мягкосердечнее и снисходительнее меня. Ему очень нравилось поддерживать о себе такое мнение. Мамуля знала все его слабости как свои пять пальцев и искусно манипулировала ими, помогая сыну приукрашивать себя и свой характер. Ему так хотелось обладать замечательным характером, как женщине хочется иметь модные платья. Мамуля ловко вуалировала его недостатки и слабости. Материнская любовь давала ей ключ и старательно пыталась скрыть их или убедить его в их отсутствии, тогда как Та — Которую — Звали — Синтией, но, пожалуйста, не упоминайте о ней в этой связи! В ее глазах пастор всегда был почти что горбуном и идиотом.

Удивительно было, что Мамуля тайно ненавидела старшую Люсиль больше, чем избалованную Иветт. Люсиль, более сложная и чувствительная, сильнее осознавала всю мощь власти бабушки. Острее, чем испорченная и капризная Иветт. Тетушка Сисси в свою очередь ненавидела Иветт. Она ненавидела само ее имя. Жизнь тетушки Сисси была принесена в жертву Мамуле. И тетушка Сисси знала это. И Мамуля знала, что Сисси это знает. И по мере того, как шло время, это становилось само собой разумеющимся. Сознание принесенной тетушкой Сисси жертвы стало обыденно для всех, включая саму Сисси. Она много молилась. И это показывало, что у нее, бедняжки, были по этому поводу глубоко скрытые переживания. Она перестала быть Сисси, она отказалась от личной жизни и утратила пол. Сейчас, когда ей было уже почти 50, странные зеленые огоньки ярости появлялись порой в ее глазах. В такие моменты она казалась безумной. Но Мамуля крепко держала ее в своей власти. Казалось, у Сисси была единственная цель в жизни — присматривать за матерью. Зеленые огоньки адской ненависти появлялись у тети Сисси при виде всех молодых людей. Жалкое существо, она старалась получить прощение Всевышнего. Но что было делать? Сама она простить не могла. И время от времени ненависть поднималась в ней горячими волнами.

Если бы у Мамули была добрая и нежная душа, — но ее не было. Она лукавила, когда хотела казаться такой. И это постепенно становилось понятным девочкам. Под старомодным кружевным чепчиком, под седыми волосами и черным шелком белья на старом костлявом теле у нее было коварное сердце, жаждущее вечной власти и торжества женского превосходства. Играя на слабостях стареющего, недалекого мужчины, которого она родила, Мамуля продолжала удерживать власть, а годы бежали своим чередом, от семидесяти к восьмидесяти, от восьмидесяти к девяноста…

Ярко выраженной традицией в семье была преданность друг другу и особенно Мамуле. Она являлась основой семьи. Семья была многократным воплощением ее Я. И, естественно, она держала всех в повиновении. Ее дочери и сыновья, будучи слабыми и бесхарактерными, привыкли беспрекословно подчиняться ее воле и, конечно, были ей преданы. Что, кроме опасности, потрясений и позора, ожидало их вне семьи? Разве не пережил всего этого пастор, женившись? Ну так осторожнее! Осторожность и преданность перед лицом всего мира. Пусть будет сколько угодно ненависти и коллизий внутри семьи. Внешнему же миру — упрямо отгороженное согласие.