Следующий день был пасмурный и тихий, дороги были ужасные, так как дождь лил не переставая неделями, и молодежь отправилась в путешествие, так и не взяв послание Бабули. Они тихо ускользнули из дому, когда после второго завтрака та медленно стала подниматься вверх по ступенькам в свою комнату. Ни за что они не переступят порога леди Лоус. Вдова титулованного доктора, по существу безвредное создание, она с детства была для них кошмарным сном.

Молодые мятежники, гордо восседая в машине, медленно и осторожно продвигались по вязкой от грязи дороге. Вид у них был слегка вызывающий. Вообще-то им не было против чего восставать. Они были совершенно свободны. Родители разрешали им делать почти все, что заблагорассудится. Не надо было избавляться от оков, ломать тюремные решетки, сбивать засовы. Они были сами себе хозяевами и ключи от жизни были в их руках. Впереди их ждали необъятные просторы, а они лишь вяло тащились.

Порой гораздо проще сломать тюремную решетку, чем распахнуть дверь в неведомое. Ведь там их может ждать глубокое разочарование. Правда, существует Бабуля. Бедная Бабуля, ведь вы не можете сказать ей: «Ложись и умирай сейчас же». Может быть, она старая ворчунья, но она ведь никогда ничего никому не сделала. Так есть ли смысл ее ненавидеть?

Молодые люди продолжали увеселительную прогулку, стараясь получить как можно больше удовольствия. Они действительно были предоставлены сами себе и могли делать что угодно. И, конечно, делать было нечего, как только, лениво сидя в автомобиле, позлословить в адрес общих знакомых или скуки ради пофлиртовать друг с другом, дурачась и кривляясь, изображая в шутку изысканно галантных кавалеров. Ах, если бы было хоть одно серьезное приказание, чтобы можно было не подчиниться, ослушаться. Но, увы, не было ничего, кроме отказа передать письмецо леди Лоус. Да ведь и пастор был на их стороне, он тоже отнюдь не в восторге от этого титулованного семейства.

Проезжая мимо убогих деревень, они пели, бессвязно повторяя отдельные слова смешных популярных песенок. В огромном парке они увидели много оленей, косуль и ланей, уютно расположившихся в тени густых старинных дубов, растущих вдоль дороги, и будто нарочно ищущих общения с людьми.

Иветт захотела остановиться, чтобы поговорить с ними. Не пугаясь, олени смотрели круглыми темными глазами, как девочки в высоких спортивных ботинках ступают по мокрой траве. Затем олень-самец легко метнулся прочь, откинув голову назад под тяжестью великолепных рогов. Самка лишь настороженно шевелила большими ушами, не поднимаясь из-под дерева со своими детенышами, пока девочки почти коснулись их, чтобы погладить. Тогда и она бросилась прочь, забавно задрав хвостик, вслед за своими шустрыми пятнистыми оленятами.

— Какие они изящные и хорошенькие, правда? — запищала Иветт. — Удивительно, как они могли так уютно лежать в такой противной мокрой траве.

— Я полагаю, что они иногда должны полежать, — заметила Люсиль. — Да и под деревом достаточно сухо.

Она посмотрела на примятую оленями траву. Иветт подошла и погладила траву руками.

— Да, — прошептала она, — наверное, им было тепло.

Олени опять собрались вместе на расстоянии нескольких ярдов и стояли неподвижно в унынии дня. Вдали, за пригорками, поросшими травой и деревьями, за быстрой речкой с висячим мостом виднелся огромный графский дом, одна или две трубы синевато дымили. За домом поднимался пурпурный лес.

Девочки, в высоких сапогах, защищающих от мокрой травы, в пальто с меховыми воротниками, поднятыми до самых ушей, молча стояли, всматриваясь в даль. Знаменитый дом внизу вырисовывался кремовато-серым квадратом. Олени маленькими группами вновь рассыпались под старыми деревьями. Вся картина казалась такой спокойной, такой естественной и такой грустной.

— Интересно, а где граф сейчас? — спросила Элла.

— Если не здесь, так не все ли равно, где, — сказала Люсиль. — Я полагаю, что он где-нибудь за границей, где светит солнце.

С дороги раздался автомобильный гудок и они услышали голос Лео:

— Пошли, ребята. Если мы собираемся добраться до Хэда и дальше в Амбердэйль к чаю, надо поспешить.

Озябшие, с промокшими ногами, они набились в машину снова и отправились через парк, мимо безмолвной колокольни заброшенной церкви, через главные ворота на мост, через речку в большую мрачную каменную деревню Вудлинкин. Спустя некоторое время они остановились в темной, грязной, глухой долине под отвесными скалами; с одной стороны бурлила вода, с другой — громоздился крутой утес, поросший темными вековыми деревьями.

В темноте под нависающими кронами они начали взбираться вверх; Лео то и дело переключал скорость. Машина с трудом продвигалась вперед по белесо-серому месиву в каменистую деревню Болехил, прилепившуюся на склоне, у перекрестка двух горных дорог. Из маленьких коттеджей доносился чудесный завораживающий запах крепкого чая и свежих булочек. За деревней подъем продолжался под нависающими мокрыми деревьями мимо пригорков, поросших папоротником. Но вот скалы уменьшились, деревья остались позади, пригорки обнажились и были покрыты лишь густой травой. Впереди показались низкие каменные стены. Путешественники прибыли в Хэд.

Некоторое время вся компания молчала. По обеим сторонам дороги зеленела трава. Затем показался низкий каменный забор и выпуклый изгиб на вершине холма, очерченный низкими каменными стенами. Надо всем этим было низкое небо.

Машина ехала под серым небом, по голым верхушкам холмов.

— Остановимся на минутку? — спросил Лео.

— Конечно! — закричали девочки.

Они моментально вылезли из машины и стали осматриваться. Эта местность была им хорошо знакома. Но все же, если ты приехал в Хэд, надо бы осмотреться.

Холмы были, как суставы на руке, долины ниже — между пальчиками, узкие, круглые и темные. В глубине ущелья дымил паровозик, медленно тащивший состав на север: маленькая частица преисподней. Натужное пыхтение паровой машины странным эхом отдавалось наверху. Затем раздался глухой привычный звук резкого порыва ветра в карьере.

Лео, всегда очень подвижный, шел быстро.

— Поедем дальше? — спросил он. — Вы хотите успеть в Амбердэйль к чаю? Или останемся здесь?

Все были за Амбердэйль, за маркиза Грэтхэма.

— Какой дорогой мы поедем назад? Через Кондор, минуя его, или может быть через Амбори?

Возникла обычная дилемма. В конце концов решили остановиться на верхней дороге через Кондор. Автомобиль доблестно продолжал свой путь.

И вот они на вершине мира. Под высоким небом все внизу казалось тусклым темно-зеленым и было открыто взгляду как на ладони. Долина вся сплошь покрыта сетями каменных стен, разделяющих поля, и разбросанными там и тут руинами старых рудников и шахт. Заброшенная каменная ферма ощетинивалась шестью голыми, остроконечными деревьями. В отдалении осколок дымчато-серого камня, крошечная деревушка. Кое-где медленно, как во сне, паслись серые овцы. Все тихо, мрачно, никакого движения, ни одного звука. Это была крыша Англии, каменная, пустая и, как любая крыша, открытая всем ветрам. А под ней, внизу, находились знаменитые графства Англии.

— Смотрите-ка, какая разноцветная картина, — сказала Иветт еле слышно. Непонятно, почему она так сказала. Все было не так, все было блекло-серым, бесцветным. Из ниоткуда появилась стая грачей. Они чинно прогуливались и что-то клевали в пустом свежевспаханном поле.

Автомобиль двигался по холмам, среди травы и каменных изгородей. Молодые люди сидели молча, разглядывая каменные стены под серым небом и наблюдая за изгибами спускающейся вниз, неожиданно показывающейся и прячущейся вновь долины.

Впереди катилась легкая повозка, которой правил молодой мужчина. Перед нею по обочине дороги шла крепкая на вид женщина, постарше мужчины, с узлом за спиной. Он догнал ее и поехал рядом.

Дорога была узкая. Лео непрерывно сигналил. Мужчина, сидящий на козлах, обернулся, а женщина, лишь слегка ускорив шаг, продолжала идти вперед, даже не повернув головы.

Иветт ощутила в сердце внезапный толчок, как будто оно собиралось выпрыгнуть из груди. Мужчина был цыган, смуглый, широкоплечий, симпатичный. Продолжая управлять повозкой, он из-под широких полей шляпы бесцеремонно уставился на молодых людей. В его позе, равно как и во взгляде, сквозило равнодушие, граничащее с наглостью. Узкая черная полоска усов под тонким прямым носом, на шее большая красная с желтым шелковая косынка. Он что-то сказал женщине. Она на минуту остановилась, обернулась и пристально посмотрела на пассажиров автомобиля, подъехавшего уже совсем близко. Лео снова повелительно засигналил. Женщина в бело-сером платке резко отвернулась, продолжая идти со скоростью повозки. Подняв вожжи, мужчина тоже отвернулся, недоуменно поводя широкими плечами. Сворачивать с дороги он не собирался.

Лео нажал на рожок, громко сигналя, резко затормозил и машина остановилась у самого задка повозки. Цыган обернулся на шум с улыбкой на смуглом лице под темно-зеленой шляпой и сказал что-то, что они не расслышали, показывая белые зубы под полоской черных усов и жестикулируя смуглой, сильной рукой.

— Убирайтесь же с дороги! — завопил Лео.

В ответ цыган лишь попытался осадить лошадь, продолжавшую медленно тащить повозку. Это была хорошая чалая лошадь и добротная темно-зеленая крытая повозка, передвижной дом на колесах. Лео, в ярости, вынужден был, отпустив тормоз, тоже продвинуться вперед.

— Не хотят ли молодые очаровательные леди погадать? — спросил цыган, смеясь. Серьезными оставались лишь его проницательные черные глаза, которые попеременно переходили с одного лица на другое, и наконец остановились на нежном чувственном личике Иветт.

Она на секунду встретилась с ним взглядом. И от затаенного вызова в его темных глазах, откровенной насмешки и полного безразличия к таким людям, как Боб и Лео, у нее перехватило дыхание. Она подумала: «Он сильнее меня! Ему на все наплевать!»

— О да! Давайте! Давайте! — сразу же откликнулась Люсиль.

— О, да! да! — хором поддержали ее остальные девочки.

— Ваше желание мне понятно, а как насчет времени? — спросил Лео.

— О господи, как мне надоело. Вечно это время, вечно все не вовремя, — прокричала Люсиль.

— Ладно, если вам все равно, во сколько мы вернемся назад, то мне тем более, — героически ответил Лео.

Наблюдая за ними, цыган сидел на краю телеги, затем, опираясь рукой на оглоблю и немного согнув ноги в коленях, легко спрыгнул на землю. Ему было чуть-чуть за тридцать. На нем был надет двубортный охотничий жакет из темно-зеленого комбинированного с черным сукна, доходивший до бедер, плотно обтягивающие черные брюки, черные ботинки и темно-зеленая шляпа. На шее был повязан большой красно-желтый платок из натурального шелка. Весь его колоритный цыганский наряд был очень дорогой и выглядел интригующе элегантно. Он был красив, но в выражении лица отчетливо проступала извечно присущая цыганам заносчивость.

Вот и сейчас, по-видимому больше уже не обращая никакого внимания на посторонних, он вел под уздцы свою великолепную лошадь к обочине, явно намереваясь развернуть повозку назад.

И тут только девочки заметили с одной стороны дороги незнакомый карьер и на спуске два фургона, над которыми вился дымок. Иветт быстро спустилась вниз. Она вдруг увидела большое углубление под скалой наподобие странного логовища, и там, словно в пещере, еще три шатра, вполне приспособленных для зимовки. За ними в глубине был сделан навес из больших ветвей, видимо, стойло для лошадей. Под резким наклоном в сторону дороги высоко над шатрами нависал серый каменный утес. Полом служили каменные плиты, между которыми прорастала трава. Это была хорошо замаскированная, уютная, зимняя цыганская стоянка.

Попутчица цыгана с ношей на спине вошла в один из фургонов, оставив открытой дверь. Двое темноголовых кудрявых детей пищали во дворе. Цыган тихо позвал кого-то по имени, въезжая на территорию табора, и тотчас же мужчина постарше вышел ему на помощь.

Сам цыган поднялся по ступенькам в другой фургон, наглухо закрытый. Внизу у входа была привязана собака. Это была белая гончая с коричневыми пятнами. Когда Боб и Лео подошли слишком близко, она загремела цепью и глухо зарычала.

В тот же миг по ступенькам из шатра, покачивая широкой зеленой юбкой с оборками, спустилась молодая темнолицая цыганка, с красивой розовой не то шалью, не то косынкой на голове и длинными золотыми серьгами в ушах. Тонкая, смуглая, быстрая, с худым высокомерным лицом и чуть кошачьими повадками в движениях, она отличалась особой свойственной только испанским цыганкам красотой.

— Доброе утро, леди и джентльмены, — насмешливо сказала она, дерзко разглядывая девочек. Она говорила с явным иностранным акцентом.

— Добрый день, — ответили девочки.

— Так, которая из очаровательных юных леди хочет узнать свою судьбу? Пусть даст мне свою маленькую ручку.

Она была очень высокая с неприятной привычкой угрожающе вытягивать вперед шею. Ее глаза перебегали с одного лица на другое, мгновенно и безжалостно выискивая то, что ей было нужно. Тем временем мужчина появился на пороге фургона с маленьким темноволосым ребенком на руках. Он стоял, широко расставив ноги, куря трубку и небрежно наблюдая за ними свысока; хитрые, наглые глаза полуприкрыты длинными черными ресницами. Было в его взгляде нечто пронизывающее насквозь. Иветт почувствовала это, почувствовала всем своим существом до дрожи в коленях. Она вынуждена была притвориться, что ее внимание занято белой с коричневыми пятнами гончей.

— Сколько ты хочешь получить, если всем нам погадаешь? — спросила Лотти Фрэмлей в то время, как шестеро других светлолицых христиан весьма охотно предпочли бы держаться подальше от странного существа из другого мира.

Отверженная язычница, она казалась им непостижимой и опасной.

— Всем-всем? И леди и джентльменам? — радостно спросила цыганка, теперь уже пристально разглядывая мальчиков.

— Нет, нет, мне гадать не надо. Проходи дальше! — закричал Лео.

— Мне тоже не надо, — сказал Боб. — Ты лучше девочкам погадай.

— Четыре леди? — спросила цыганка, снова переводя пытливый, настороженный взгляд на девочек. Наконец она объявила цену. — Каждый из вас даст мне по шиллингу и еще немного сверху на счастье, а? Немножко. — Она улыбнулась скорее хищно, чем просительно, и от слов ее, сказанных бархатным голосом, исходила сила тяжелая и непререкаемая.

— Ладно, — сказал Лео. — Будет тебе по шиллингу с человека. Только не тяни ты все это слишком долго.

— Замолчи! — закричала на него Люсиль. — Мы хотим услышать все!

Женщина достала из-под фургона два деревянных стула и поставила их возле колеса. Затем она взяла смуглую высокую Лотти Фрэмлей за руку и предложила ей сесть.

— Ты не будешь возражать, если кто-нибудь услышит? — спросила цыганка, с любопытством заглядывая ей в лицо. Лотти начала нервничать и покраснела. Цыганка продолжала разглядывать ее руку, поглаживая ладонь грубыми, жесткими пальцами.

— Ох, мне все равно, — ответила Лотти.

Цыганка всматривалась в линии, пересекающие ладонь, медленно ведя по ним смуглым указательным пальцем.

Медленно начала рассказывать судьбу Лотти. А друзья ее, стоявшие рядом и слушавшие, еле сдерживались, чтобы не закричать: «Ох, да это же Джим Бэглей! Нет, я не могу этому поверить. Это невозможно. Как может все это знать женщина, живущая в лесу? Почему? Кто она такая?» — пока Лео не остановил их, предупреждая: «Девочки, держите язык за зубами, а то все пропало». Лотти вернулась в круг, красная и сконфуженная, и настала очередь Эллы. Она была более спокойной и внимательной, пытаясь вникнуть в смысл слов, сказанных оракулом. Люсиль с трудом удерживалась от восклицания: «О, как все понятно!» Цыган невозмутимо стоял на верхней ступеньке лестницы с ничего не выражающим лицом. Но его дерзкие глаза неотрывно смотрели на Иветт; она чувствовала его взгляд на своем лице, шее, груди, но стояла, потупив голову, не могла заставить себя поднять глаза вверх. Фрэмлей, который иногда поглядывал на цыгана, встречал ответный прямой взгляд темных, вызывающе гордых глаз. Это был особый взгляд представителей племени отщепенцев: в нем была гордость отверженного, полунасмешливый вызов человека, стоящего вне закона, готового посмеяться над теми, кто усердно этим законам подчиняется, и пойти своим путем. Держа в руках ребенка, цыган стоял все время в той же позе и безучастно глядел на происходящее. Затем была прочитана рука Люсиль. «Ты была за морем, и встретила там мужчину — брюнета, но он был намного старше тебя».

— О, да, это так, я понимаю, — закричала Люсиль, оборачиваясь к Иветт. Но Иветт была рассеянна, возбуждена, едва в сознании, словно загипнотизированная.

— Ты выйдешь замуж через несколько лет — может быть через четыре, ты не будешь богата, но у тебя будет всего достаточно и ты уедешь в далекое путешествие.

— С мужем или без него? — спросила Иветт.

— С ним.

Когда пришла очередь Иветт, и женщина посмотрела на нее внимательно, пристально изучая ее лицо, девушка сказала нервно:

— Я не хочу, чтобы вы рассказывали о моем будущем. Нет, не хочу. Нет, я действительно не хочу.

— Ты чего-нибудь боишься? — грубо спросила цыганка.

— Нет, не поэтому, — Иветт замялась.

— У тебя есть какой-нибудь секрет? И ты боишься, что я его расскажу? Ладно, хочешь пойти в фургон, где никто не услышит?

Женщина говорила странными намеками. Иветт капризничала, она всегда была упряма и это упрямство было сейчас написано на ее мягком, круглом юном лице, придавая ему оттенок жесткости.

— Да, — сказала она внезапно. — Да, может быть именно так я и сделаю.

— Ну вот и хорошо, — запрыгали остальные. — Будь молодцом!

— А я не думаю, что так будет лучше, — закричала Люсиль.

— Да, — твердо сказала Иветт. — Я сделаю именно так, я пойду в фургон.

Цыганка сказала что-то мужчине на ступеньках. На какой-то момент он зашел в фургон, затем снова появился, спустился вниз по ступенькам, поставив малыша на еще слабые ножки и держа его за руку. Денди, в лакированных черных ботинках, узких черных брюках и плотном темно-зеленом свитере, он медленно направился с ковыляющим малышом туда, где старый цыган задавал чалой лошади овса под навесом из веток между двух скал; сухой папоротник прорастал среди мелких камешков, разбросанных по полу. Проходя мимо, он посмотрел на Иветт, глядя во все глаза, взглядом отрешенно-задумчивым и одновременно бесстыдно-лукавым.

Взгляд этот глубоко проник в ее душу, хотя внешне она осталась безучастной. Где-то глубоко в ее сознании запечатлелись необыкновенно чистые линии его лица, тонкого прямого носа, скул и висков. Необычная, изысканная чистота очертаний его тела, подчеркнутая плотно прилегающим зеленым свитером: чистота, как презрительная насмешка.

Он медленно прошел мимо нее пружинящей походкой, и ей снова показалось, что он сильнее ее. Из всех мужчин, встреченных ею раньше, этот единственный был сильнее ее, в ее понимании силы.

Не скрывая любопытства, она поднималась за женщиной в фургон, ее юбки хорошо сшитого из рыжевато-коричневой шерсти пальто плавно покачивались, почти открывая округлые колени под платьем из серо-зеленого сукна. У нее были прекрасные ноги, скорее стройные, чем полные. Необыкновенно тонкие чулки из мягкой оленьей шерсти создавали иллюзию длинных ног какого-то изящного животного.

На верхней ступеньке она остановилась и обращаясь к остальным, весело пропищала детским голоском, разыгрывая важную леди:

— Я не позволю ей задержаться надолго.

В проеме расстегнувшегося мехового воротника видно было бледно-зеленое платье, из которого выступала хрупкая обнаженная шея. Маленькая, вязаная из коричневато-рыжеватой шерсти, шапочка задорно съехала на одно ухо, обрамляя ее нежное свежее личико. В нем было нечто беззащитное, и в то же время властное и порочное. Она знала, что цыган смотрит на нее. Она мысленно ощущала чистую линию его затылка под черными, убранными назад волосами. Он смотрел, как она входила в его дом.

О чем поведала ей цыганка, никто никогда так и не узнал. Друзья ждали ее долго, проявляя нетерпение. Сумерки опускались на землю, становилось холодно и сыро. Над трубой фургона, в который зашла Иветт, шел дым, изнутри доносился запах вкусной пищи. Лошадь была накормлена и укрыта желтой попоной, два цыгана тихо беседовали в отдалении. В этом уединенном, отгороженном от внешнего мира карьере царило ощущение тишины и таинственности.

Наконец дверь фургона отворилась и появилась Иветт, чуть наклонясь вперед, она шагала длинными, чертовски стройными ногами вниз по ступенькам. Было нечто подавляющее, колдовское в окружающем ее ореоле молчания, когда она вот так вдруг появилась в сумерках.

— Мое отсутствие показалось вам долгим? — спросила она тихонько, не глядя ни на кого, оставаясь внутренне отсутствующей. Затем будто возвращаясь к действительности, своенравно вскидывая голову, сказала: — Я надеюсь, вы не скучали! Чай сейчас был бы очень кстати. Едем?

— Залезайте в машину! — сказал Боб. — Я заплачу.

Цыганка, звеня изумрудно-зелеными альпаковыми подвесками на многочисленных юбках, сошла по ступенькам вниз. Выпрямившись, стояла она в сгущавшихся сумерках, величественная, высокомерная. Розовая с большими рисованными красными цветами шаль накинута на ее густые черные вьющиеся волосы, смуглое хищное лицо, хитрый выжидающий взгляд.

Боб вложил ей в руку две монетки по полкроны.

— Немного побольше, на удачу, за ваших молодых подружек, — выпрашивала хищница. — Еще серебра, и это принесет вам удачу.

— Ты получила шиллинг на удачу, этого достаточно, — сказал Боб ровно и спокойно, направляясь к машине.

— Еще немножко серебра, немножко, на вашу удачу в любви.

Иветт, уже собирающаяся сесть в машину, внезапно выпрямилась, бросилась к цыганке и в благодарном порыве быстрым изящным движением вложила что-то в ее руку.

— Всяческих успехов и благополучия юной леди, и цыганское тебе благословение, — послышался вслед многозначительный, чуть насмешливый голос женщины. Двигатель заработал сильнее и сильнее, и машина пошла. Лео зажег фары и в тот же миг карьер с цыганами остался позади, канул в темноту ночи.

— Спокойной ночи, — прозвучал признательный голос Иветт, как только машина тронулась. Фары освещали каменную гряду внизу.

— Иветт, ты должна рассказать нам, что тебе сказала цыганка, — закричала Люсиль, наперекор тайному нежеланию Иветт что-либо рассказывать.

— О, ничего особенного, — ответила Иветт, и в голосе ее прозвучала нотка притворной теплоты. — Как обычно всем: темный мужчина, что означает удачу, и светлый, что означает беду; смерть в семье, если это была бы Бабуля, это не так уж и ужасно. И я выйду замуж, когда мне будет 23. И у меня будет много денег и много любви, и двое детей. Все было бы хорошо, да только знаешь ли, что-то слишком уж хорошо.

— Но почему же ты тогда дала ей больше денег?

— Мне так захотелось. Мне кажется, мы должны быть более снисходительными к таким людям, как они…