На следующей неделе опять шел дождь. И это вызывало у Иветт непонятную злость. Ей хотелось, чтобы погода была хорошая. Особенно она хотела, чтобы погода улучшилась к выходным. Почему, — она себя не спрашивала.

Четверг выдался очень морозным и солнечным. Заняться было особенно нечем. Приехал Лео на автомобиле с обычной компанией. Иветт резко, без видимой причины, поехать с ними отказалась.

— Нет, спасибо, мне что-то не хочется, — сказала она со злорадством, подобно девочке Мэри из английской шутливой песенки, которая всегда перечила всем и во всем.

Потом она пошла гулять одна, вверх по морозным холмам к Черным скалам.

Следующий день тоже был солнечный и морозный. Был февраль, но в северной части страны земля еще не оттаяла на солнце. Иветт заявила, что она собирается покататься на велосипеде и берет с собой еду, так как может не вернуться до полудня.

Она выехала, не спеша. Несмотря на мороз, в воздухе уже веяло весной, греясь на солнышке, в парке, в отдалении стояли пятнистые олени.

Лишь медленные, как во сне, движения одного из них, словно плывущего вдоль аллеи с гордо откинутой назад головой, нарушали неподвижность пейзажа.

От быстрой езды Иветт стало жарко, но очень замерзли руки, их удалось отогреть только когда с подветренной стороны она стала подниматься по длинному холму на вершину.

Нагорье было совершенно обнаженное и пустое, как иной мир.

Поднявшись на вершину холма, она теперь ехала медленно, боясь свернуть не в тот переулок в запутанном лабиринте каменных заборов. Свернув в переулок, который, по ее мнению, мог бы привести ее в табор, она услышала слабые постукивания с легким металлическим резонансом.

Цыган сидел на земле спиной к повозке, выстукивая молоточком медную чашу. Простоволосый, все в том же зеленом свитере, он весь был освещен солнцем. Трое маленьких детей бегали по кругу, играя в лошадки. Старуха с цветастым платком на голове, склонясь, готовила что-то на костре. Безмолвие нарушалось единственным звуком, частым звенящим тук-тук-тук маленького молоточка по тусклой меди.

Цыган поднял глаза в тот момент, когда Иветт сошла с велосипеда, но продолжал сидеть, хотя стучать перестал. Легкая, едва заметная торжествующая улыбка была на его лице. Старуха оглянулась и пристально посмотрела на Иветт из-под грязных косматых седых волос. Цыган невнятно сказал ей что-то и она снова отвернулась к огню. Он обратил свой взгляд на Иветт.

— Как поживаете? — спросила она вежливым голосом.

— О, очень хорошо! Присядете на минутку? — Он сидя повернулся и вытащил из-под повозки табуретку для Иветт. Затем, пока она ставила велосипед, взял молоточек и вновь послышались быстрые, как у дятла, постукивания.

Иветт подошла к огню погреть руки.

— Это обед готовится? — по-детски непосредственно спросила она у старой цыганки, вытянув свои длинные нежные, местами покрасневшие от холода, руки над тлеющими углями.

— Да, обед, — проворчала старуха. — Для него! И для детей.

Она ткнула кочергой в сторону трех черноглазых, темноволосых детей, которые перестали играть и сейчас изумленно разглядывали Иветт. Они были очень чистенькие, неопрятной выглядела только старуха. Во всем же карьере они поддерживали идеальный порядок.

Иветт, нагнувшись, молча грела руки. Цыган периодически продолжал постукивать молоточком. Старая ведьма медленно взбиралась по ступенькам в третий, самый старый фургон. Дети продолжали игру, как маленькие дикие животные, тихо и деловито.

— Это твои дети? — спросила Иветт, отходя от огня и направляясь к цыгану.

Он взглянул ей прямо в глаза и кивнул.

— А где твоя жена?

— Она уехала с коробом. Все уехали на повозке продавать вещи. Я не продаю вещи. Я их делаю, но не хожу продавать их. Вернее… не часто, только иногда.

— Ты сам делаешь все эти вещи из меди и латуни? — спросила Иветт.

Он кивнул и снова предложил ей стул. Она села.

— Ты сказал, что будешь здесь в пятницу, — сказала она. — Вот я и пришла, пока погода хорошая.

— Погода очень хорошая! — сказал цыган, глядя на ее щеки, бледные от холода, мягкие пышные волосы, маленькие ушки и покрасневшие от холода руки, сложенные на коленях. — Замерзла, пока ехала? — спросил он.

— В основном руки! — ответила она, сжимая и разжимая застывшие пальцы.

— У тебя нет перчаток?

— Есть, но не очень-то они помогают.

— Холод пробирает насквозь?

— Да, — ответила Иветт.

На ступеньках фургона, медленно и неуклюже ступая вниз, появилась старуха с несколькими эмалированными мисками.

— Обед готов? — спросил он ласково.

Она пробормотала что-то, расставляя миски около огня. Два котелка свисали с длинной горизонтально укрепленной перекладины над тлеющими углями костра. Рядом, на небольшом железном треножнике что-то кипело в маленьком темном горшочке.

В солнечном свете было видно, как колеблется и поднимается кверху пар от котлов, перемешанный с дымом костра.

Цыган отложил в сторону инструменты и медную чашу и легко поднялся с земли.

— Пообедаешь с нами? — спросил он Иветт, глядя в сторону.

— Я захватила с собой бутерброды, — застеснялась Иветт.

— Тебе нравится еда, приготовленная на костре? — спросил он и снова невнятно сказал несколько слов старухе, которая пробормотала что-то в ответ, передвигая чугунный котелок на край перекладины.

— Бобы с бараниной, — предложил он.

— Ой, большое спасибо, — ответила Иветт нерешительно, потом, вдруг набравшись смелости, добавила: — Хорошо, да, совсем немного, если можно!

Пока она отвязывала корзину с завтраком от велосипеда, он поднялся в свой фургон, но через минуту появился на пороге, вытирая руки полотенцем.

— Не хочешь подняться наверх и помыть руки? — спросил он.

— Нет, спасибо, — ответила она. — Они чистые.

Он выплеснул на траву остатки воды для мытья и, взяв высокий медный кувшин, пошел вниз по дороге к ручью, не забыв прихватить черпачок.

Вернувшись, он поставил кувшин на землю у костра и принес низкую колоду, чтобы можно было сесть. Дети уже сидели рядком у огня, и с аппетитом уплетали ложками бобы с кусочками мяса, помогая себе руками. Цыган ел молча, аккуратно, сосредоточенно. Старуха, сварив крепкий ароматный кофе в маленьком горшочке на треножнике, удалилась наверх за чашками. Царила полная тишина. Иветт села на табуретку, сняла вязаную шапочку и тряхнула головой. Ее волосы блестели и переливались на солнце.

— Сколько у тебя детей? — вдруг спросила Иветт.

— Ну, скажем, пять, — медленно растягивая слова, произнес он, глядя ей прямо в глаза.

Что-то оборвалось у нее в душе, как будто птичка вдруг забилась внутри и умерла. Бессознательно, как во сне, она взяла из его рук чашку с кофе. Она ясно осознавала только его молчаливую фигуру, сидящую, как тень, на полене и молча пьющую кофе из эмалированной кружки.

Воля, казалось, совсем оставила ее, она явственно ощущала его власть над собой: их тени соприкасались.

И он, сидя у огня и дуя на горячий кофе, был полон только одним: отчетливым сознанием таинства ее чистоты, совершенной нежности тела.

Наконец он отставил кружку к огню и, обернувшись, стал смотреть на нее. Блестящие волосы падали ей прямо на лицо, когда она пыталась сделать хоть один глоток из чашки. Кофе был обжигающе горячим. На ее лице было выражение гордой безмятежности, как бывает у цветка, ненадолго застывшего в момент полного расцвета. Загадочный ранний цветок, она расцвела, как подснежник, расправляющий нежные белые крылышки, пробуждаясь ото сна, для полета в краткий миг цветения. Угадываемое в ней пробуждение, неосознанное до конца стремление к освобождению от оков невинности, вызывало такой же ошеломляющий восторг, как появление первого подснежника в лучах солнца.

Цыган, затаив дыхание, наблюдал за ней, ощущая каждой клеточкой своего тела ее состояние.

Затем его голос произнес тихо, почти неслышно:

— Ты не хочешь подняться в мой фургон и вымыть руки?

Ее еще почти детские, но уже просыпающиеся от сна невинности глаза смотрели прямо на него; не видя, она смутно ощущала лишь темную, страшную силу, которая исходила сейчас от него, парализовала, окутывала с ног до головы, полностью подчиняла, совершенно лишала воли. Она осознавала его только как темную непререкаемую власть, как неизбежность.

— Я думаю, что хотела бы, — ответила Иветт, как зачарованная.

Он молча поднялся и, повернувшись, тихо отдал какие-то распоряжения старухе. Затем обратил взгляд темных глаз на Иветт, вновь покоряя своей власти и как бы снимая бремя ответственности за ее поступок.

— Идем, — коротко бросил он.

Она последовала просто, последовала безмолвному, тайному, подавляющему движению его тела впереди нее. Это не требовало никаких усилий. Она слепо следовала его воле.

Он был уже на верхней ступеньке, а она еще внизу, когда в ее сознание вторгся посторонний звук. Она замерла на нижней ступеньке. К карьеру приближался автомобиль. Цыган, вздрогнув, оглянулся. Старуха, по своему обыкновению, что-то неразборчиво забормотала. С быстро нарастающим шумом машина пронеслась неподалеку. Промчалась мимо.

Затем они услышали женский возглас и резкий скрип тормозов. Автомобиль остановился сразу за карьером. Закрыв дверь в фургон, цыган спустился по ступенькам вниз.

— Не хочешь надеть шляпу? — спросил он Иветт.

Она послушно подошла к табурету у огня, взяла шапку и надела на голову. Он с мрачным видом сел на землю около колеса фургона и взял в руки инструменты. Быстрое тук-тук-тук его молотка, теперь отрывистое и сухое, как очередь игрушечного автомата, прекратилось как раз в тот момент, когда послышался голос женщины:

— Можно нам погреть руки у вашего костра?

К костру подошла женщина, одетая в шикарную соболиную шубу. За ней следовал мужчина в синей шинели, на ходу стягивая меховые рукавицы и вынимая из кармана трубку.

— Это так соблазнительно, — продолжала женщина в роскошной шубе из шкурок множества убитых зверьков, улыбаясь всем широкой полусмущенной, полуснисходительной глуповатой улыбкой.

Никто не произнес ни слова. Гостья придвинулась к огню, продолжая дрожать от холода. Они, видимо, долго ехали в открытой машине и даже великолепная шуба не согрела ее. Это была совсем маленькая женщина с довольно крупным носом, вероятно, еврейка. Крошечная, как ребенок, в огромной соболиной шубе она выглядела более крупной, чем была на самом деле. Большие печальные, черные глаза смотрели странно, не то обиженно, не то изумленно из дорогого мехового облачения. Она низко склонилась к огню, вытягивая маленькие пальчики с блестевшими на них изумрудами и бриллиантами.

«Брр, — содрогнулась она. — Конечно, мы не должны были выезжать на открытой машине. Мой муж не позволяет мне даже пожаловаться, что я окоченела». — Она обратила на него свои большие детские глаза, полные упрека и одновременно скрытой боязни сказать что-то не так, обидеть или задеть его самолюбие. Во взгляде этой богатой женщины было столько мудрой проницательности и всепрощающего обожания! Очевидно, она была безумно влюблена в этого крупного голубоглазого блондина.

Он взглянул на нее своими пустыми светлыми глазами, которые, казалось, не имели ресниц, и легкая улыбка сморщила его гладкие розовые щеки. Улыбка не выражала ничего. Это был мужчина, вид которого сразу же ассоциируется с зимними видами спорта: лыжами и коньками. Отрешенный от жизни, атлет, в данный момент он медленно набивал трубку, вдавливая табак длинным сильным покрасневшим пальцем. Некоторое время еврейка наблюдала за ним, надеясь на какую-нибудь ответную реакцию. Совсем ничего, кроме этой странной, бессмысленной улыбки. Нахмурив брови, гостья отвернулась к костру, продолжая рассматривать свои маленькие белые, распростертые над огнем руки.

Он снял пальто на тяжелой меховой подкладке и остался в вязаном свитере оригинального фасона и расцветки желтых, серых и черных тонов, очень дорогом и красивом, надетом поверх черных, довольно широких, очень хорошо сшитых брюк. Да, на них обоих одежда была очень дорогая! У него была великолепная атлетическая фигура, с хорошо развитой грудной клеткой. Как опытный путешественник, он стал поправлять огонь, спокойно и умело, будто солдат на привале.

— Как ты думаешь, они не будут против, если мы подкинем в огонь немного еловых шишек, чтобы увеличить пламя? — спросил он Иветт, искоса бросая взгляд на цыгана, невозмутимо работающего молотком.

— Я думаю, ему понравится, — с трудом вникая в смысл его слов, сказала Иветт, медленно приходя в себя. Колдовская, словно заклинание, власть цыгана сейчас покинула ее и она чувствовала себя неожиданно выброшенной на мель, опустошенной.

Мужчина пошел к машине и вернулся с маленьким мешочком еловых шишек, из которого вытащил целую пригоршню.

— Не возражаете, если мы увеличим пламя? — обратился он к цыгану.

— Что?

— Вы не против, если мы сделаем пламя побольше, подбросив немного еловых шишек?

— Делайте, раз начали, — равнодушно ответил цыган.

Мужчина стал легко и осторожно класть шишки на красные угли. И вскоре одна за другой они загорелись, запылали огненными цветами, источая приятный, слегка дурманящий аромат.

— Ах, прелестно, прелестно! — закричала маленькая еврейка, с обожанием глядя на своего кумира. Он же смотрел на нее сверху вниз, столь же доброжелательно, как солнце на лед.

— Ты любишь огонь? Я так люблю его! — почти кричала она Иветт сквозь стук молоточка.

Стук досаждал гостье. Она оглянулась, слегка нахмурив красивые маленькие брови, безмолвно приказывая остановиться. Иветт тоже оглянулась. Цыган склонился над медной чашей. Голова вниз, ноги в стороны, гибкие руки делают работу. Он казался теперь таким далеким.

Спутник миниатюрной еврейки медленно подошел к цыгану и, глядя как тот работает, стоял молча, не выпуская трубки изо рта. Теперь эти мужчины, как две незнакомых собаки, должны были познакомиться, обнюхав друг друга.

— У нас медовый месяц, — сказала очаровательная маленькая еврейка, глядя на Иветт печальным, будто обиженным взором. Голос у нее был звонкий, очень высокий, как у некоторых птиц, например, у сойки или грача, — зовущий.

— Правда? — спросила Иветт.

— Да, но перед тем как пожениться! Ты слышала имя Симон Фассет? — она назвала имя очень богатого и хорошо известного на севере страны инженера. — Я была его женой. Мы как раз сейчас разводимся. — Она говорила спокойно, почти задумчиво, но в глазах читались любопытство и вызов, настороженность.

— Правда? — рассеянно повторила Иветт.

Теперь она поняла выражение неуверенности, обиды и вызова в больших детских черных глазах этой маленькой женщины. Это было гордое и прямое грациозное существо, но, может быть, слишком рациональное и не свободное от предрассудков. Возможно, это частично объяснялось пресловутой щепетильностью всем известного Симона Фассета.

— Да, как только мы разведемся, я выйду замуж за майора Иствуда. — Теперь все ее карты были открыты. Она никого не собиралась обманывать. Позади нее кратко переговаривались двое мужчин. Она оглянулась и остановила взгляд больших черных глаз на цыгане. Тот смотрел снизу вверх, как будто с робостью и почтением, на ее большого приятеля в дорогом джемпере, стоящего совсем близко с трубкой во рту, с низко опущенной головой.

— На лошадях из Аграса… — услышали они обрывок фразы, сказанной тихим голосом цыгана.

Мужчины говорили о войне. Как оказалось, цыган служил в артиллерийском полку, бывшем в непосредственном подчинении майора.

— Какой красивый мужчина, — сказала еврейка по-немецки и, спохватившись, сразу же повторила на английском: — Ах, какой все-таки красивый мужчина! — Для нее он, как и для всех, был одним из обыкновенных мужчин, первым встречным, да при том еще цыганом.

— Довольно красивый, — безразлично произнесла Иветт.

— Вы на велосипеде? — удивленно воскликнула маленькая женщина.

— Да, из Пэплвика, здесь недалеко. Мой отец здешний пастор: мистер Сейвел!

— О, очень приятно! — сказала еврейка. — Я знаю! Умный писатель! Очень умный! Я читала.

Еловые шишки уже рассыпались и огонь был как высокий искрящийся столб из разрушающихся, на глазах осыпающихся пламенеющих цветов.

Послеобеденное небо затянулось облаками. Возможно, к вечеру пойдет снег.

Майор вернулся и натянул на себя пальто.

— Я никак не мог вспомнить, откуда мне знакомо его лицо, — сказал майор, — а это один из наших грумов, он ухаживал за лошадьми.

— Послушай, — сказала маленькая еврейка, обращаясь к Иветт. — Почему бы тебе не подъехать с нами до Нормантона. Мы живем в Скорсби. Мы можем привязать велосипед к багажнику.

— Да, пожалуй, я поеду с вами, — сказала Иветт.

— Подойдите, — сказала женщина глазеющим на нее детям, когда майор отошел, чтобы укрепить велосипед Иветт на машине. — Подойдите, не бойтесь, идите сюда, — и, вынув маленький кошелек, достала из него шиллинг.

— Подойдите! И возьмите деньги, — повторила она.

Цыган отложил работу и ушел в фургон. Старуха резко прикрикнула на детей из-за ограды. Двое старших несмело вышли вперед. Гостья дала им две серебряные монетки, шиллинг и еще какую-то мелочь, бывшую у нее в кошельке, и вновь послышался грубый окрик невидимой старухи.

Цыган спустился из фургона и направился к костру.

Маленькая женщина изучающе рассматривала его лицо с выражением плохо скрываемого снисходительного превосходства человека более высокого племени.

— Вы были на войне, в полку майора Иствуда? — спросила она.

— Да, леди!

— Надо же такому случиться, что вам довелось встретиться здесь, сейчас!.. Скоро пойдет снег, — она посмотрела вверх, на небо.

— Но не сейчас, позже, — сказал цыган, глядя в том же направлении.

Он тоже казался неприступным. И его племя было очень древним, и оно занимало особое место в процессе становления общества. И не желало признавать поражения. Пусть временно, но можно ведь будет еще посчитаться в будущем. После войны шанс что-либо изменить так или иначе полностью исчез. Всякая возможность перемен жестоко подавлялась, его племя по-прежнему оставалось за рамками законов общества. Но какой смысл хныкать или просить пощады? Глаза цыгана, постепенно утрачивая выражение доверительной близости, вновь стали дерзкими, даже наглыми. Взгляд, все еще устремленный вдаль, опять стал жестким, отрешенным. Он покончил с воспоминаниями о войне и вернулся к действительности.

— Ты возвращаешься на автомобиле? — спросил он, быстро взглянув на Иветт.

— Да, — ответила она, с довольно заметным кокетством, многозначительно. — Погода так изменчива…

— Погода изменчива… — повторил он, глядя на небо.

Сейчас она ничего не могла сказать о его чувствах. Да по правде говоря они не очень-то ее интересовали. Она была так увлечена историей маленькой еврейки, матери двоих детей, которая горела желанием отобрать свое состояние у известного инженера, своего мужа, и отдать его нищему, лет на пять-шесть моложе ее, белокурому красавцу-майору Иствуду. Как интригующе, как смело, какая самоотверженность!

Белокурый атлет вернулся.

— Дай мне сигаретку, Карл! — сказала маленькая еврейка протяжным глухим голосом. Медленным, точно рассчитанным движением тренированного спортсмена он достал портсигар. Была в нем какая-то особая чувствительность, заставлявшая его двигаться медленно, осмотрительно, очень осторожно, точно боясь пораниться от соприкосновения с людьми. Он предложил сигарету жене, потом Иветт и затем протянул портсигар цыгану. Цыган не отказался.

— Спасибо, сэр, — сказал он и, подойдя к костру, стал прикуривать от раскаленных углей. Обе женщины наблюдали за ним.

— Прощайте, — произнесла необычная гостья, по-прежнему покровительственно и свысока. — Спасибо за огонь.

— Огонь общий, — сказал цыган.

Самый маленький из детей подошел к нему неуверенными шажками.

— До свидания, — сказала Иветт. — Я надеюсь, что снегопад минует вас.

— Мы ничего не имеем против, пусть пойдет снег, — ответил цыган.

— Не возражаете? — промолвила Иветт. — А мне показалось, что возражаете!

— Нет, — сказал цыган.

Она по-королевски свободным движением перекинула шарф через плечо и последовала за меховой шубой, которая шла как будто на своих собственных маленьких ножках.