Приближалось время чая. Вдоль короткой дорожки, ведущей от боковой стены дома вылезли подснежники, на мокрой траве по склонам, сбегающим вниз к ручью, садовник сажал что-то в круглые сырые клумбы.

За воротами начиналась белесая от грязи дорога, почти сразу выходившая на каменный мост и затем круто поднимающаяся в зарослях кустов до каменной дымящей северной деревни. За деревней дорога спускалась вниз в долину, в которой Иветт хорошо были видны мрачные силуэты мельниц с их высокими стройными башнями.

Приход расположился на одной стороне реки Пэпл, в довольно глубокой низине, деревня же вытянулась вне и над нею, дальше вниз, на другой стороне быстрого потока. За приходом круто поднимался холм со скудной рощицей лиственниц, среди которых дорога терялась. И тут же сразу на другой стороне реки, прямо перед домом, также круто поднимался покрытый кустами берег. Дальше видны были обширные луга, однообразно тянущиеся кое-где до подножия серых скал, покрытых огромными деревьями.

Со стороны дома Иветт видна была только дорога, извивающаяся вдоль стены с лавровой изгородью, вниз к мосту, затем опять вверх прямо к первым домам в деревне Пэплвик, скучным, тяжелым, мрачным, и затем вдоль каменных стен, уходящих в бескрайние поля.

Она всегда ожидала, что Некто спустится по дороге из Пэплвик и всегда медлила у окна на лестничной клетке. Часто проезжала телега или машина, или грузовик, груженный камнями, или проходили работники, или один из слуг. Но никого, кто пел бы «тира-лира», спускаясь вдоль реки. Дни «тира-лира», казалось, прошли.

В этот день, однако, за углом по бело-серой дороге среди травы и низких каменных заборов, резво катилась вниз по холму легкая повозка, запряженная чалой лошадью и управляемая человеком в шляпе, сидящим на облучке.

Мужчина правил умело и повозка лишь слегка покачивалась, почти плыла в такт мерному шагу лошади по склону холма в безмолвном унынии дня. Позади повозки торчала, кивая стеблями, длинная метла из камыша и ярких индюшачьих перьев.

Иветт стояла вплотную к окну, отведя занавеску в сторону и обхватив руками обнаженные плечи.

У подножия горы лошадь проворно пустилась рысью к мосту. Повозка прогромыхала по каменным плитам, метла приседала и колыхалась, кучер сидел, как в полудреме, покачиваясь. Все выглядело как во сне. Но как только он переехал мост и миновал стены прихода, он поднял глаза на мрачный каменный дом, который, казалось, остался позади ворот за холмом. Иветт быстро опустила руку вниз. И когда он мимолетно из-под полей шляпы увидел ее, его смуглое, хищное лицо насторожилось. Он внезапно остановился у белых ворот, пристально всматриваясь в окно на лестничной площадке; в то же время Иветт, сжимая похолодевшие руки, продолжала рассеянно смотреть на него вниз из окна.

Он легонько, словно в знак приветствия, кивнул головой и направил лошадь в сторону на траву. Затем медленно и осторожно отвернув брезент на повозке, вытащил различные предметы, выбрал две или три длинные метелки из камыша и ярких перьев, снова накрыл повозку и повернулся по направлению к дому, глядя вверх на Иветт и открывая белые ворота.

Она кивнула ему и полетела в ванную, чтобы надеть платье, надеясь, что если он и видел, как она кивнула, все-таки не будет полностью уверен в том, что она кивнула именно ему.

Она слышала глухое рычание старого дурака Ровера, прерываемое лаем молодого идиота Трикси.

Она и служанка подошли к дверям гостиной одновременно.

— Этот человек продает веники? — спросила Иветт у служанки. — Отлично, — и она открыла дверь. — Тетушка Сисси, там человек продает веники. Можно посмотреть?

— Что за человек? — спросила тетушка Сисси, сидевшая за чаем с пастором и Мамулей: девушки не были на этот раз приглашены.

— Мужчина с повозкой, — сказала Иветт.

— Цыган, — сказала служанка.

Конечно, тетушка Сисси сразу же поднялась. Она должна была взглянуть на него.

Цыган стоял около черного входа, под крутым темным холмом, на котором росли лиственницы. Длинные метелки развевались в одной руке, с другой свисали различные поделки из меди и латуни: кастрюля, подсвечник, чеканные медные тарелки.

Цыган был аккуратен и изящен, почти щеголеват в темно-зеленой шляпе и двубортном зеленом клетчатом пальто. Вид он имел смиренный, очень спокойный, и в то же время гордый, с оттенком снисходительности и отчужденности.

— Что-нибудь сегодня, леди? — спросил он, взглянув на тетушку Сисси темным, цепким, изучающим взглядом, придавая при этом своему голосу необыкновенную мягкость.

Тетушка Сисси видела, как он красив, видела чувственный изгиб его губ под полоской черных усов и забеспокоилась. Малейший намек на грубость или агрессивность с его стороны заставил бы ее незамедлительно закрыть дверь перед его носом. Но ему исподволь удалось так тонко внушить ей представление о своей полной покорности, что она постеснялась.

— Подсвечник прелестен! — сказала Иветт. — Вы его сами сделали?

И она подняла на него по-детски наивные глаза, столь же способные к двусмысленному выражению, как и его собственные.

— Да, леди! — в ответ он взглянул на секунду в ее глаза с таким откровенным желанием, что оно подействовало на нее как заклинание и полностью парализовало волю. Ее нежное лицо, казалось, впало в сон.

— Он ужасно хорош, — еле слышно прошептала она.

Тетушка Сисси начала торговаться из-за подсвечника: невысокого медного стебелька, поднимающегося из двойной чаши. С вежливой терпеливой холодностью он занялся ею, даже не глядя на Иветт, которая стояла, прислонясь к дверному косяку, и смотрела в задумчивости.

— Как твоя жена? — вдруг спросила она, когда тетушка Сисси зашла в дом, чтобы показать подсвечник пастору и спросить, стоит ли его покупать.

Цыган посмотрел прямо на Иветт и едва заметная улыбка раздвинула его губы. Глаза не улыбались. Желание, которое он пытался внушить и ей, лишь увеличилось.

— С ней все в порядке. Когда ты приедешь к нам? — прошептал он низким, ласкающим, интимным голосом.

— О, я не знаю, — неопределенно ответила она.

— Ты придешь в пятницу, я там тоже буду, — сказал он.

Иветт смотрела поверх него, словно не слыша. Вернулась тетушка Сисси с деньгами за подсвечник. Иветт тут же небрежно отвернулась и, оборвав разговор с нарочитой грубостью, отошла, напевая одну из своих излюбленных глупых песенок.

Затем, поднявшись на лестничную площадку и стоя у окна, она долго смотрела ему вслед, пытаясь понять, имеет ли он какую-нибудь власть над ней. Наблюдая, как он спускается к воротам с вениками и кастрюльками, она очень не хотела, чтобы он увидел ее в этот момент. Вот он уже за воротами идет к фургону, заботливо укладывает товар, умело закрепляет брезент над повозкой, плавно без всякого усилия легко вспрыгивает на облучок и не спеша трогается в путь. Колеса заскрежетали по каменной дороге и вскоре цыган исчез из виду, ни разу не оглянувшись, исчез как сон, как наваждение, от которого она никак не могла избавиться.

— Нет, он не имеет никакой власти надо мной, — сказала она себе и сейчас же почувствовала разочарование, потому что ей очень хотелось, чтобы хоть кто-нибудь имел над нею власть.

Она поднялась в комнату к бледной и измученной Люсиль, сгорая от нетерпения пожурить ее за то, что она выходит из себя из-за каждого пустяка.

«Ну и что изменилось от того, что ты нагрубила Бабуле? — дружески пеняла она. — По-твоему, надо грубить каждому, кто говорит не то, что тебе нравится? Ведь она совсем не то хотела сказать. Совсем не то. И она очень расстроена тем, что все так вышло. Не было никаких причин, чтобы поднимать столько шума и самой так расстраиваться».

В конце своей воспитательной тирады она неожиданно предложила: «Давай-ка лучше разоденемся, как маркизы, и спустимся к обеду как ни в чем не бывало. Как бы мы им отомстили! Давай, Люсиль!»

В неестественно оживленном поведении Иветт было что-то странное и необычное. Сама она была в комнате, но мысли ее бродили далеко. Помимо того, в ней чувствовалось до конца неосознанное, но настойчивое желание если не забыть, то хотя бы сгладить происшедшее в гостиной. Так иногда гуляя в парке в последние солнечные, прозрачные дни уходящего лета, от восторга начисто утрачивая чувство реальности, вдруг испытываешь неудержимое желание смахнуть с лица тонкую назойливую паутину.

Несмотря на внутреннюю отрешенность, ей удалось убедить Люсиль последовать ее совету и девушки оделись в свои лучшие наряды: Люсиль в зеленое с серебристым, Иветт в бледно-сиреневое с матовой нитью бирюзовых бус на шее. Немного румян и пудры и лучшие туфли, и, казалось, зацвел райский сад. Иветт, по обыкновению напевая, смотрелась в старинное зеркало, гримасничая и принимая различные позы, достойные по ее мнению юной маркизы. Она в притворном гневе хмурила бровки, капризно и надменно надувала губки, всем своим видом демонстрируя презрение к любым проявлениям земной суеты. Она парила в жемчужном облаке своего воображения, с упоением отдаваясь увлекательной игре.

— Бесспорно, Люсиль, я красива, — промурлыкала Иветт. — И ты совершенно прелестна, хотя немного и грустна сейчас. Конечно, из-за формы носа ты выглядишь более аристократичной. Да и грусть придает твоему взгляду особую привлекательность. И ты совершенно, совершенно прелестна. Но при сравнении, я все равно выигрываю. Ты не согласна? — Она обернулась к Люсиль с проказливым простодушием. Она говорила совершенно искренне. Именно так она и думала. И в ее словах не было даже намека на совершенно другое чувство, также переполнявшее ее, но не снаружи, а изнутри, из глубины ее женского Я, чувство, что на нее смотрят. Она одевалась и рассматривала себя внимательно в зеркале, исподволь стараясь избавиться от ощущения, что на нее устремлен взгляд цыгана. И когда он смотрел на нее, для него не имело значения ее красивое лицо, ее прекрасные манеры, а только темная, сводящая с ума таинственная власть ее трепетной невинности.

Когда наверху прозвонили к обеду, девушки спустились вниз в полном великолепии. У дверей они подождали, пока не услышали голоса вошедших мужчин. Затем они чинно прошествовали в гостиную: Иветт, как всегда немножко рассеянная, на ходу слегка прихорашивавшаяся, и Люсиль, смущенная, печальная, готовая разрыдаться.

— Боже милостивый! — воскликнула тетушка Сисси, которая, как обычно, была в своем довольно потертом темно-коричневом вязаном жакете. — Что это еще за явление? Куда изволите направляться в таком виде?

— На семейный обед, — наивно пролепетала Иветт. — Именно по этому случаю мы надели свои лучшие наряды и украшения.

Пастор громко засмеялся, а дядя Фред сказал:

— Семья чувствует себя весьма польщенной.

Как и предвидела Иветт, пастор и дядя Фред повели себя весьма галантно.

— Подойдите ко мне и дайте пощупать ваши платья, — сказала Бабуля. — Подойдите же. Это ваши лучшие платья? Как жаль, что я не могу их увидеть.

— Сегодня вечером, Мамуля, — сказал дядя Фред, — мы должны принять двух юных леди и вести себя с достоинством. Не присоединиться ли и вам с Сисси?

— Я присоединяюсь, — сказала Бабуля. — Молодость и красота должны занять почетное место.

— Да, сегодня вечером это именно так и будет, — сказал пастор, очень довольный, и предложил руку Люсиль, тогда как дядя Фред вызвался сопровождать к столу Иветт.

Но потом все было как обычно: плохо приготовленная, невкусная еда; скучный, бесконечный вечер, хотя Люсиль старалась быть веселой и общительной, а Иветт с ее необычайно нежным мечтательно-отрешенным лицом, была просто обворожительна. Кокетничая, она пробовала свою власть над окружающими, словно паучок, незаметно обволакивая и затягивая наиболее простодушных и беззащитных в свою паутинку. Смутно в подсознании ее преследовала мысль: «Почему все мы здесь как неодушевленные предметы? Почему все здесь так незначительно?» Это стало ее постоянным внутренним лейтмотивом. «Почему все так незначительно?» Была ли она в церкви или на молодежной вечеринке, на танцах в отеле или в городе, как мыльный пузырек в ее сознании постоянно всплывал вопрос: «Почему все так незначительно?»

Многие молодые люди готовы были ее любить, и даже очень преданно. Но она с нетерпением избавлялась от них. «Почему они так незначительны? Почему они так раздражают?» Она никогда даже не думала о цыгане. Это был лишь незначительный эпизод. Но приближение пятницы почему-то казалось странно значительным.

— Что мы делаем в пятницу? — спросила она Люсиль. На что Люсиль ответила, что они не делают ничего. И Иветт была раздосадована.

Пятница наступила… И помимо своей воли она весь день думала о карьере по дороге в Бонсэл Хэд. Она хотела там быть. И это было все, что она осознавала. Она хотела быть там. Хотя у нее ни на минуту не возникало всерьез намерения пойти туда. Кроме того, снова шел дождь. Но все время, пока она шила свое платье, спеша закончить его к завтрашней вечеринке у Лэмбли Клоуз, она чувствовала, что вся ее душа была там, в карьере с цыганами среди фургонов. Ее душа, не то утерянная, не то украденная, в своей оболочке отсутствовала. Она была там, в карьере, в таборе, с ним.

На следующий день до самой вечеринки она не имела понятия о том, что будет необыкновенно мила с Лео. Не думала, что уведет его от страдающей Эллы Фрэмлей. Что в тот момент, когда она будет есть фисташковое мороженое, он вдруг скажет ей:

— Почему бы нам не обручиться, Иветт? Я абсолютно уверен, что это было бы правильным решением для нас обоих.

Лео был немного слишком заурядным, но добрым и очень состоятельным. Он нравился Иветт… Но обручиться с ним… Какая ужасная глупость! Она почувствовала всю абсурдность этого предложения.

— Но я думала, что Элла Фрэмлей станет твоей избранницей, — сказала она.

— Да, это могло бы быть так. Если бы не ты. Знаешь, это все твои проделки. Потому что с того дня, как цыганка предсказывала твою судьбу, я почувствовал, что тебе нужен только я и никто другой, а мне — только ты.

— Действительно? — спросила Иветт, совершенно теряясь от удивления. — Ты уверен?

— А ты, разве ты не чувствуешь то же самое?

— Действительно? — Иветт с трудом перевела дыхание.

— Ты чувствуешь то же самое, что и я, не так ли?

— О чем ты? Что ты имеешь в виду? — спросила она, приходя в себя.

— Обо мне. О моих чувствах к тебе.

— Почему? Как? Ты предлагаешь обручиться? Мне? Нет. Как это возможно? Мне никогда в голову не приходило такое.

Она говорила со своей обычной убийственной откровенностью, совершенно не считаясь с его чувствами.

— Что останавливает тебя? — несколько озадаченно спросил он. — Я думал, ты согласишься.

— Ты и сейчас так думаешь? — поинтересовалась она с той жестокой прямотой, которая отпугивала ее друзей и врагов.

Она выглядела такой удивленной и растерянной, что ему ничего не оставалось, как только раздраженно теребить край салфетки.

Заиграла музыка. Лео вопросительно взглянул на нее.

— Нет, я не буду больше танцевать, — сказала Иветт, резко отстраняясь и устремляя взгляд вдаль, словно его вообще не существовало. Выражение неподдельного смущения на ее чистом светлом девичьем лице и в самом деле наводило на мысль о трогательном белом подснежнике, некогда существовавшем в романтическом воображении ее отца.

— Ну, конечно, почему бы тебе не потанцевать, — промолвила Иветт снисходительно, — обязательно пригласи кого-нибудь, ну же, ступай! — продолжала она вызывающе, со свойственным юности беспощадным равнодушием. Он, вспыхнув, поднялся и рассерженно прошел вглубь комнаты.

Иветт осталась сидеть в недоумении, размышляя о поведении Лео.

Могла ли она предположить, что Лео вдруг сделает ей предложение? Это было так же удивительно, как если бы ей сделал предложение старый черный ньюфаундленд Ровер. Обручиться с кем бы то ни было! Нет уж, господи милостивый, нельзя вообразить даже ничего более смешного. Затем в подсознании отчетливо всплыла мысль, что цыган все-таки существует. И мгновенно она вознегодовала. Он? Из всех окружающих? Он? Никогда!

«Но почему? — спрашивала она себя, когда изумление утихло. — Почему? Ведь это абсолютно немыслимо, абсолютно невозможно, абсолютно. Так зачем же?» Это была загадка не из простых. И Иветт, по-видимому, предстояло ее разгадать. Задумчиво смотрела она на танцующих молодых людей с неуклюже расставленными локтями, изящно затянутыми осиными талиями и забавно отставленными назад задами. Друзья не могли дать ей ключ к разгадке. Но все-таки. Ей определенно претила показная элегантность неестественно тонких талий. Слишком много жеманной напыщенности в облике, излишне женственны они в своих идеально сшитых костюмах.

«Есть во мне нечто такое, чего они не видят и никогда не увидят», — зло сказала она про себя. И тут же почувствовала облегчение, что они не видели и не смогут увидеть. Это намного упрощало жизнь.

И снова, ибо она относилась к разряду людей мыслящих зрительными образами, Иветт ясно представила темно-зеленый свитер, черные брюки, облегающие мускулистые стройные бедра цыгана, будоражащий душу взгляд.

Ничего не скажешь, танцоры были элегантны. Но их элегантность казалась какой-то уж слишком плоской. Мясистые бедра были просто набиты плотью. И Лео точно такой же как они, а воображает себя прекрасным танцором и классным парнем, замечательным образцом друга!

Затем она представила лицо цыгана, прямой нос, прекрасные тонкие губы: уверенный завораживающий взгляд черных глаз, которые, казалось, безошибочно поражали ее прямо в сердце, волновали и будили неведомые до сих пор ощущения и желания.

Она сердито одернула себя. Как смел он смотреть на нее так? Зло сверкая глазами, она пристально всматривалась в скучную однообразную красоту танцующего зала. Она презирала их. Так же как бездомные цыганки презирают мужчин не цыганского племени, презирают за их образ жизни на манер одомашненных собачек, так Иветт презирала толпу. Как расслышать в ней тот тихий, одинокий, тайный призыв, предназначенный только ей одной?

Ей совсем не хотелось спариваться с домашней собачкой.

Так сидела она, размышляя. Хорошенький носик поднят вверх, мягкие каштановые волосы живописно рассыпаясь по плечам, обрамляли нежное, как цветок, лицо. Она казалась такой невинной. А в то же время было в ней что-то от стройной молодой девственно-чистой ведьмы, что заставляло мужчин из породы домашних животных смущаться.

Ведь прежде чем вы успеете разобраться, что к чему, она могла обратиться в нечто опасное и непредсказуемое. Это делало ее одинокой, вопреки всем ухаживаниям. Возможно, ухаживания только делали ее еще более одинокой.

Лео, который был похож больше всего на мастифа, если рассматривать его относительно породы домашних собак, вернулся после танца со свежим приливом — о радость! — храбрости.

— У тебя было время подумать, не так ли? — промолвил он важно, усаживаясь чуть позади нее, ухоженный, упитанный, бесконечно довольный собой и жизнью молодой человек.

Она не понимала, почему, казалось бы без всякой причины, так раздражает его манера перед тем, как опуститься в кресло, подтягивать брюки на коленях, широко расставляя ноги далеко не идеальной формы.

— Подумать? — спросила она тихо. — О чем?

— Ты знаешь, о чем, — сказал он. — Ты решила?

— Что я решила? — спросила Иветт невинным голоском.

Подсознательно она и впрямь забыла, о чем речь.

— О, — сказал Лео, снова поправляя брюки. — О нашей помолвке, конечно, ты же знаешь. — Он был почти так же бесцеремонен, как и она.

— О, это абсолютно невозможно! — ответила Иветт с любезным равнодушием, как будто этот вопрос был обычным среди многих прочих.

«Почему я даже не думала об этом? Да ведь это же вздор. Это абсолютно невозможно!» — повторяла она про себя, как упрямый ребенок.

— Это, по-твоему, невозможно? — сказал он, странно улыбаясь на ее спокойное сдержанное заявление. — Хорошо! А что же тогда возможно? Ты же не собираешься умереть старой девой, не так ли?

— Я не против, — проговорила Иветт рассеянно.

— Но зато я против, — сказал Лео.

Иветт обернулась и посмотрела на него удивленно.

— А почему? — спросила она. — Почему ты возражаешь, чтобы я осталась старой девой?

— Включая все доводы в мире, — ответил он, самоуверенно глядя на нее и многозначительно улыбаясь, желая придать своим словам если не особую выразительность, то оригинальность.

Но вместо того, чтобы проникнуть вглубь и поразить ее в самое сердце, его неотразимая улыбка, словно теннисный мячик, натолкнулась лишь на телесную оболочку Иветт и, отскочив, вызвала все ту же, только еще более сильную реакцию раздражения.

— Я думаю, что все эти разговоры просто глупы, — продолжала она с яростью дикой кошки. — Ведь ты, наверное, уже обручен с… с… с, — она вовремя взяла себя в руки, — с полудюжиной здешних девушек. Я отнюдь не польщена твоим предложением. И мне было бы очень неприятно, если бы оно стало известно кому бы то ни было. Неприятно, понимаешь, и давай прекратим этот разговор. Ни слова больше. Надеюсь, у тебя достаточно здравого смысла хотя бы на это. К тому же у тебя есть Элла.

И по-прежнему избегая смотреть ему прямо в глаза, она, вновь обретая безмятежный вид прекрасного, нежного цветка, невозмутимо отошла в сторону, чтобы утешить бедную Эллу Фрэмлей.

«Злобная маленькая дрянь!» — с досадой подумал Лео, нервно сдергивая с руки белую перчатку. Но так как он был из породы мастифов, ему нравились игривые кошечки, даже если они начинали слегка царапаться. Теперь он уже определенно предпочел бы ее всем остальным.