В моей родительской глуши,

заночевав среди соломы,

стучат,

стучат,

стучат дожди

о ставни, словно почтальоны.

Я берегу тоску избы

который год неотвратимо

по круглому комочку дыма,

что выкатился из трубы.

Она еще жива, изба,

не зря ведь тычется спросонок

в глухую ставень, как теленок,

лучом

упавшая звезда…

Я берегу тоску избы

и в памяти,

и в каждой строчке!

Туда, как пестрые столбы,

бегут года поодиночке!

Я жду, что вот за много лет

в избе, куда стучится дождик,

распустится однажды свет

и задрожит вдруг, как листочек!

О тяга в дальние места,

нам даль сверкнет — и станет тускло!

У каждого своя изба,

куда не суждено вернуться…

И все ж захолодит от стуж,

и так потянет тебя в глушь,

где в изморози, как в пуху

цыплячьем,

средь тиши и света,

прижавшись тесно к лопуху,

с росою высыхает лето.

Немало нас, что от своей

избы,

прислушиваясь к веку,

от дальних дней и от дождей

разъехались по белу свету!

Сны высыпали, как грибы,

в глаза — и стало все не просто,

что ходит мать лишь

от избы

тебя встречать до перекрестка.

Остановите, поезда,

возле нее свои вагоны.

Стоит село.

Стоит изба.

Стучат дожди, как почтальоны.